Страница 200 из 227
- Она прелестно играет, но не любит петь, - вполголоса, чтобы не мешать Женни играть, сказала Дарья Аполлинарьевна. – А вы, Катрин? Мне кажется, при вашей экзотической внешности у вас должен быть роскошный голос.
Глаза Михаила, устремленные на Катю, заинтересованно блеснули.
- Как вам сказать, Дарья Аполлинарьевна, - Катя неопределенно пожала плечами. – Я люблю петь, но мой голос настолько далек от bel canto, что я нечасто решаюсь петь на публике.
- Ну какая же это публика, дорогая? – княгиня с улыбкой обвела взглядом собравшихся. – Здесь все свои; спойте нам, прошу вас! Я, право же, в нетерпении!
Все присоединились к ее просьбе, громче всех звучали голоса девочек, жаждавших развлечения. Только Михаил ничего не сказал, но в его взгляде, устремленном на Катю, была та же просьба.
- Ну что ж, - скрывая некоторое волнение, Катя поднялась и подошла к клавесину.
Женни, уже знакомая с музыкальными пристрастиями подруги, перебрав стопку нот, показала ей листочки с записью арии Эвридики из оперы Глюка «Орфей». Катя согласно кивнула; именно эта ария, «Судьбы сила злая», из никогда не слышанной оперы, была ее любимой – нотами, во время жизни в деревне, когда-то поделилась с ней знакомая барышня. Катя долгое время старательно учила ее на итальянском и надеялась, что сумеет спеть достойно, не слишком разочаровав слушателей.
Она выпрямилась, чуть оперевшись рукой о крышку клавесина, Женни, ободряюще улыбнувшись, коснулась пальцами клавиш, и серебристые звуки тревожащей музыки поплыли над гостиной. Когда к мелодии присоединился низкий, грудной, мягкий, как нежнейший бархат, голос, слушатели затаили дыхание.
Катя пела, забыв о себе, полностью отдавшись этой рвущей душу мелодии. Она была Эвридикой, невинной, любящей, юной женщиной, которую вывел из Царства мертвых Орфей. Почему любимый так холоден, почему не смотрит на нее? Робкая надежда, вспыхнувшая в душе при виде Орфея, гаснет под гнетом боли и смятения... Посмотри на меня, скажи, что любишь! Как мне жить, если ты разлюбил? Неужели злая сила судьбы все-таки одолела их? Беспредельная любовь и нежность, резкие упреки и покорность злой судьбе, все обуревающие Эвридику чувства, невыносимая боль ее сердца, - все было в ее голосе и сердце, которым она пела…
Когда затихли заключительные звуки, воцарилась тишина. Катя несмело подняла глаза на Михаила. Он смотрел на нее так, как никогда прежде: с неким, словно бы мистическим восхищением… Но и все остальные слушатели, похоже, были весьма впечатлены.
- Боже, это… это… У меня нет слов! – Дарья Аполлинарьевна промокнула платочком увлажнившиеся глаза.
Ее слова вывели из оцепенения всех остальных и слушатели обступили Катю, на все лады выражая свой восторг. Она слушала, благодарила с улыбкой, принимала поцелуи от восхищенных ее талантом девочек, а глаза искали Михаила. Он один не подошел к ней, но поймав ее взгляд, выразительно прижал руку к сердцу, словно признаваясь в том, что покорен не меньше других.
- Что скажете, Михаил Алексеевич? – обернулась к нему княгиня. – Ведь правда же – никакое bel canto не сравнится с этим голосом, великолепнейшим инструментом самой души! Еще немного, и я бы просто расплакалась, как дитя, так это было прекрасно!
- Вы правы, - негромко отозвался Бахмет, ни на кого не глядя.
После такого исполнения никому больше не хотелось музицировать. Некоторое время Катя удовлетворяла любопытство хозяйки дома, которая никак не хотела верить, что у нее никогда не было учителя пения, когда же наконец тема иссякла, принялись обсуждать историю Орфея и Эвридики.
Вечер был долгий, в конце концов, утомившись разговорами, князь задремал, Дарья Аполлинарьевна, поудобнее устроившись в кресле, взялась за начатую бисерную вышивку, Женни и Аргамаков листали альбом со стихами, а сидевшие рядом девочки хихикали и шептались, судя по всему, сочиняя новую эпиграмму. Никто не мешал Кате и Михаилу, расположившимся в креслах возле пылающего камина, но они долго не начинали разговора.
- Миша, – наконец шепнула Катя, удивленная его длительным молчанием. – Скажи же что-нибудь…
Он бросил на нее краткий, но пристальный взгляд:
- Ждешь комплиментов, любовь моя? Что ж, ты их более чем заслужила. Ты подлинная сирена, твой голос выворачивает душу наизнанку и сводит с ума. Не знаю, что еще сказать.
Что ж, кому-то другому, возможно, было бы довольно и этого, произнесенного его обычным, сдержанным тоном, но, несомненно, лестного дифирамба. Но Катино раздувшееся до небес тщеславие требовало новых, более интригующих подробностей:
- Ты стал любить меня сильнее?
- Да куда уж сильнее, Катиш, - усмехнулся Бахмет. – Просто я сегодня вдруг понял, что ты стоишь настолько несоизмеримо выше меня, что теперь и не знаю, как к тебе подступиться…