Страница 195 из 227
- Миша! – Катя с обожанием посмотрела на любимого. – Какое оно красивое! Это обручальное кольцо?!
Михаил, сдерживая улыбку, кивнул:
- Да. Кто знает, как все сложится и будет ли у нас официальная помолвка… К тому же мне хотелось как можно скорее утвердить свои права на тебя. - он все-таки позволил себе улыбнуться в ответ на ее счастливую улыбку и после паузы, уже посерьезнев, негромко сказал: - Ты будешь моей женой, Катиш?
Катя посмотрела на него с ласковым укором и вместо ответа, сняв перчатку, подала ему руку. У нее перехватило дыхание, когда Михаил, бережно взяв ее за руку, осторожно надвинул колечко на безымянный палец. «Невеста, - умиленно подумала она, с готовностью принимая нежный поцелуй, скрепивший это тайное обручение. – Теперь я по-настоящему его невеста, что бы кто ни думал».
Шагнув в полосу солнечного света, струящегося сверху, Катя залюбовалась подарком. Как чудесно переливаются на солнце грани голубого кристалла! Такой красивый, необычайно чистой воды камень, и на редкость тонкая работа! Ни одно из имеющихся у нее украшений не могло бы сравниться с этим кольцом… Но будь он даже грошовой безделушкой, он и тогда остался бы самым дорогим для ее сердца подарком.
- А что это за камень, Миша?
- Тяжеловес.[1]
Катя озабоченно приподняла брови. Голубые тяжеловесы были в большой моде и ценились достаточно высоко. Запоздалая мысль о том, что подобный подарок едва ли по карману бедному прапорщику, наконец пришла в голову, но Катя благоразумно удержала ее при себе, боясь обидеть любимого. Она порывисто обняла Михаила:
- Спасибо, Мишенька! Это самый лучший подарок в моей жизни! Но знаешь, - поколебавшись, прибавила она, - даже если бы это был не тяжеловес, а простая стекляшка, моя радость не стала бы от этого меньше. Ведь это твой подарок, знак твоей любви, и это единственное, что имеет значение…
Михаил добродушно усмехнулся:
- Любимая, не старайся казаться еще лучше, чем ты есть. Учитывая, что ты и без того почти совершенство, это было бы для меня слишком большим потрясением.
Катя немного стушевалась. В самом деле, могла ли она осуждать Михаила за то, что он сделал ей подарок, достойный ее положения, даже если это и было для него накладно? И не лучше ли переменить разговор, пока Михаил не обиделся? Она поспешно нарушила молчание:
- Как ты думаешь, Женни и Дарья Аполлинарьевна не осудят меня, если я стану носить это кольцо, пока живу здесь? Мне не хочется расставаться с ним ни на минуту…
Вопрос был не праздный: девицы, за исключением невест, колец обычно не носили. Подаренный прабабушкой изумруд у Кати много лет лежал в шкатулке, прежде чем она решилась надеть его перед своим путешествием, рассудив, что на пальце он будет сохраннее, чем в дорожном сундуке. Вспомнив о постигшей изумруд незавидной участи, она мысленно пообещала себе, что это колечко будет хранить как самую величайшую ценность и ни на миг не расстанется с ним, что бы ни случилось.
- Не думаю, чтобы они осудили тебя. Но когда ты вернешься домой, Катиш, лучше спрячь его до поры до времени. По крайней мере, до того момента, как я переговорю с твоим отцом.
Катя улыбнулась:
- Я его, знаешь, как спрячу? Продену в длинную цепочку и буду носить под одеждой. Никто его не увидит, и только мы с тобой будем знать, что оно всегда со мной…
Слова застыли на ее губах, когда она осознала, что взгляд Михаила устремлен туда, где под несколькими слоями одежды билось ее сердце. Она невольно потупилась под этим настойчивым взглядом, а Михаил вдруг протянул руку и бережно накрыл ладонью скрытый под тканью казакина маленький трепещущий холмик девичьей груди.
- Вот здесь, - тихо сказал он. – Господи, Катиш, как мне дожить до того дня, когда я буду иметь право?..
Катя замерла. Неподвижная ладонь Михаила касалась ее груди так целомудренно и едва ощутимо, словно он прикладывался к святыне. Но в ярко блестевших глазах и мучительном изломе внезапно пересохших губ ясно читалось неприкрытое, жестоко подавляемое желание.
- Миша… - беспомощно выдохнула Катя, не делая ни единой, даже самой робкой попытки оттолкнуть любимого.
Не сдержав хриплого вздоха, Михаил властным рывком притянул ее к себе, и его губы требовательно, как никогда, легли на ее дрожащий рот, а руки принялись гладить худенькие плечи и напряженную, как струнка, спину, лаская с горячностью молодого хищника, впервые дорвавшегося до вожделенной добычи.
Он так тесно прижимал ее к себе, что Катя в одно мгновение ощутила от губ до колен все его напрягшееся тело, и краска стыда залила щеки от того, что эта беззастенчивая близость была так желанна. С каждым прикосновением обжигающих губ, с каждым стуком загнанного сердца, с дрожью хриплого дыхания, его желание все отчаяннее перетекало в ее тело, распаляя в груди нестерпимое наслаждение.
Епанча соскользнула с его плеч, с мягким шуршанием опустившись на пол, и Катя судорожно вцепилась в Михаила, вдруг отчего-то испугавшись, что он сейчас опомнится, оттолкнет, не переступив ту грань, за которой страсть станет уже неуправляемой. Но Михаил почти не владел собой в эту минуту. Рванув верхние пуговицы ее казакина, он прильнул губами к смуглой шее, покрывая ее горячими поцелуями. Полузакрыв глаза, Катя запрокинула голову, бесстыдно подставляясь его губам. Любимый мог делать с ней все, что хотел; ей ли, уже безумной от любви, противиться его даже самым откровенным ласкам? Если ее саму до потаенных глубин сжигает отчаянная потребность прикасаться к нему, узнавать его тело все ближе, все сокровеннее, и каждая клеточка этого тела любима и желанна до трепета, до дрожи в пальцах… Он принадлежит ей, ее несравненный, ее совершенный возлюбленный, и одна мысль об этом туманит рассудок, как столетнее вино. Обнять узкую талию, стянутую ремнем, подняться выше, вдоль борта камзола, гладя широкую грудь, вздымавшуюся от частого дыхания, крепкие мышцы предплечий, гордую шею… Зацеловать его, заласкать до изнеможения каждое местечко, до которого способны дотянуться ее руки. И медленно раствориться в водовороте невыразимой, сумасшедшей, до краев наполняющей душу нежности…