Страница 170 из 227
Глава 21. К Варваре на расправу[1]
Прабабушка Кати и Александра, старая княгиня Наталья Ильинична Шехонская, жила на Варварке, по соседству со Старым английским двором. На гребне холма, что возвышался над Москвой-рекой, купол Варваринской церкви отсвечивал тусклым золотом на фоне пасмурной дымки неба. Жалкие лачуги, бесчисленные торговые ряды и сам Гостиный двор, обветшалый, неказистый, едва не трясущийся от старости, теснились здесь рядом с роскошными дворянскими усадьбами.
Дом княгини Шехонской был частью одной из таких богатых, типично московских усадеб. И фасад его, скрывавшийся в глубине французского сада, казался одним из самых вычурных и помпезных архитектурных творений на этой улице, - словно дворец некой взбалмошной принцессы. Когда карета, везущая чету Шехонских и их дочь, въехала за ворота, Катя окинула взглядом особняк и оболваненные деревья, искусственной красоте которых уже нанесло значительный урон осеннее увядание. Она невольно подумала о том, как жалко будет выглядеть сад, когда облетят последние листья, и поймала взгляд отца:
- Что, Катенька, по вкусу ли тебе дом твоей grand-mère?
- «Варварское» великолепие, - скаламбурила Катя, многозначительно приподняв брови. – Хотя, в детстве он мне, кажется, нравился. А теперь… Мне отчего-то не нравится эта улица, отец. И дом тоже не слишком. После замужества я предпочла бы жить на Никольской.
Услышав это безапелляционное заявление, maman, которая до сих пор с видом полной отрешенности перебирала янтарные четки, резко подняла голову и взглянула на дочь:
- А тебе пока никто и не предлагал этот дом! Вы только посмотрите на эту избранницу Фортуны! Она предпочитает жить на Никольской!.. А почему не в Зимнем дворце? Или в Версале?
Катя мгновенно подобралась, стряхнув с лица мечтательную улыбку.
- Но что я такого сказала, maman?
- Изволь закрыть рот, пока я окончательно не потеряла терпение, - прошипела мать. – Ты, наглая…
- Довольно, Софи. – князь Шехонской сжал узкое запястье супруги, заставляя ее умолкнуть.
Сделав круг, экипаж остановился у ступеней портала, но прежде чем лакей успел распахнуть дверцу, княгиня негромко сказала, не глядя на дочь:
- Что до замужества и дома на Никольской… продолжай питать иллюзии на этот счет, если тебе угодно.
Катя не успела ответить и, выходя из кареты, мысленно обругала себя за всплеск глупой откровенности. Это было, пожалуй, самым сложным в ее новой жизни: привыкнуть к тому, что находясь рядом с матерью, приходится выверять каждое слово, и нельзя ляпать в простоте все, что приходит на ум, как она привыкла. Но что имела в виду maman? Чем были эти слова – очередной, ничего не значащей отповедью, или она уже имеет на примете жениха для нее?
Девушка поежилась. Кем бы ни был этот жених, ей он не нужен, она свой выбор сделала. Вот только особняк на Никольской, - как впрочем, и любой другой особняк в этом городе, едва ли ждет ее после свадьбы с Михаилом. Это ее, пожалуй, занесло. Дай Бог, чтобы средств хватило на небольшую квартирку в доходном доме…
Она мысленно вздохнула, но уже через мгновение в уголках ярких губ дрогнула тайная улыбка. Господи, да какое это имеет значение, - особняк или скромная квартира, да хоть шалаш в лесу. Только бы с Мишей…
В глубине души Катя осознавала, что немного играет, кокетничает сама с собой, мысленно обдумывая предстоящую ей романтическую жертву во имя любви. Она стояла на пороге дома своей прабабки, одной из богатейших женщин Москвы и призвана в этот дом, несомненно, для разговора о грядущем наследстве. О чем ей тревожиться? Она всегда была любимицей прабабушки и можно не сомневаться в том, что ее будущее обеспечено…
…Следуя за лакеем, родители и дочь поднялись на второй этаж, но прежде чем проследовать в глубину анфилады, где в парадной спальне ждала визитеров Наталья Ильинична, мать обернулась к Кате.
- Ты останешься здесь, - непререкаемым тоном заявила она. – Нам необходимо переговорить с твоей прабабушкой наедине. Ты присоединишься к нам позже.
- Как угодно, maman, - смиренно отозвалась Катя.
Отец, похоже, не возражал. Но прежде чем уйти, мимоходом привлек Катю к себе и легонько поцеловал в висок, словно желая ободрить. Девушка ответила ему улыбкой, но в ободрении она едва ли нуждалась. Скорее это требовалось maman: нервы княгини Шехонской явно были на пределе.
Катя осталась в гостиной в обществе прабабкиной компаньонки и насторожила слух в надежде уловить хоть пару слов из тайной беседы. По оплошности лакея, двери смежных комнат, отделявших гостиную от спальни хозяйки, где уединились ее родичи, остались распахнуты настежь, закрыта была лишь дверь, ведущая из кабинета в саму спальню. И отдаленные звуки беседы порой долетали в гостиную. Чаще всего был слышен голос матери, быстро и взволнованно говорившей что-то, но увы, слов было не разобрать. Раз или два что-то коротко и односложно вставил отец. А потом раздался грохот, словно кто-то изо всех сил стукнул кулаком по столу, а следом очень низкий, чуть хрипловатый, но по-прежнему сочный альт, без сомнения принадлежавший прабабушке, и такой громкий, что Катя отчетливо услышала каждое слово: