Страница 150 из 227
Катя машинально улыбнулась Груне, которая что-то говорила, тщательно укутывая ее меховой полостью. Ей не было холодно, в сердце, как костер, горело предвкушение скорой встречи, горело так жарко, словно летнее солнце пылало в ее крови…
Звонкий удар бича по крупам лошадей прервал ее мечты. Зацокали копыта, и карета пришла в движение, покидая двор. Выезд получился пышный, и многочисленные прохожие останавливались, с любопытством провожая глазами сияющий позолотой парадный экипаж с зеркальными стеклами, запряженный шестеркой лошадей. Великолепные караковые рысаки, чьи гривы были перевиты яркими лентами, грациозной рысью двигались по дороге, разметывая копытами легкий снег. Перед каретой, шагов на десять опережая лошадей, бежали два ярко разряженных, длинноногих скорохода в беретах из пурпурного бархата, украшенных перьями.
- Пади! – то и дело выкрикивали они, и прохожие спешили убраться с дороги, чтобы не быть раздавленными.
Форейторы, верхом на выносных, и сидевший на облучке усатый кучер, щеголяли бархатными ливреями с золотым позументом, а двое рослых гайдуков-албанцев, стоявших на запятках кареты, были наряжены в подбитые лисьим мехом алые гусарские ментики.
Катя, не отрываясь, смотрела в окно. До Тверской, где жили Гагарины, было совсем недалеко. Еще несколько минут, и бал, о котором столько мечталось, станет явью… Внезапно она встрепенулась, поняв, что сидевшая напротив maman что-то говорит и, отвернувшись от окна, изобразила живейшее внимание.
- Ты помнишь, о чем мы говорили, Катерина? – строго осведомилась Софья Петровна. – Будь скромна и поменьше болтай языком. Не вздумай умничать и высмеивать кавалеров, иначе твой первый бал станет последним. Я не допущу, чтобы ты своей вульгарностью порочила фамилию. Поняла меня?
Отец молчал, явно не желая возобновлять ссору, только при последних словах вдруг драматически закатил глаза. Катя и тетушка Акулина с трудом удержались от улыбки. Вообще, было очень трудно не расхохотаться, глядя на maman, которая сурово изрекала свои наставления, скорчившись в три погибели, чтобы вместить под крышей кареты высокую, как башня, прическу. Но Катя приложила все усилия к тому, чтобы сохранить серьезное лицо.
- Я все поняла, maman, - заверила она, потом задумалась, что бы такое сказать матери, чтобы немного улучшить ее настроение и невинно произнесла: - Вы сегодня чудесно выглядите. Альмандиновый цвет[1] вам очень к лицу.
Софья Петровна лишь пренебрежительно фыркнула. Для сорокалетней женщины она и впрямь выглядела неплохо, да и усилия модисток и куафера все-таки приносили свои плоды. Платье из вишневого атласа с косым турецким лифом шло к ее высокой стройной фигуре и темным волосам, да и бриллианты добавляли ей значительности. Ее огромные глаза тревожно поблескивали на набеленном лице, подкрашенные губы были нервно прикушены: судя по всему, не одну только Катю охватило волнение перед балом. Но неужели maman и впрямь так переживает за ее успех? Поверить в это было очень нелегко…
В ответ на Катины слова отец галантно добавил:
- Все вы отрада для глаз, дорогие дамы. Акулина Никодимовна, - с улыбкой обратился он к родственнице, - надеюсь, вы позаботились оставить для меня танец? Я особо рассчитываю на гавот.
Тетушка Акулина, которая была очень мила в новом платьице из темно-голубой тафты, - очередном подарке князя Шехонского, смущенно замахала руками:
- Ах, Юрий Александрович, ну что вы, какие танцы? Мне, в моем возрасте…
- Пока замуж вас не отдадим, будете танцевать, - серьезно возразил князь. – Так не забудьте, ma chere, гавот за мной.
- Ой, скажете тоже - замуж! – окончательно зарделась тетушка. – Все бы вам смеяться.
- Отец, обязательно пригласите тетушку, - поддержала Катя. – Я помню, она отлично танцует! И она такая сегодня хорошенькая! Ей больше тридцати и не дашь!
- И ты еще туда же, пересмешница! – засмеявшись, Акулина шутливо пихнула племянницу локтем в бок и поспешно закрыла веером пылающее лицо.
Ход кареты сильно замедлился, не слышалось больше ударов бича и криков скороходов и, высунувшись в окно, Катя поняла, почему. Они ехали по Тверской в бесконечном ряду экипажей, направлявшихся в сторону дома Гагариных. Было похоже, что этот кортеж, двигавшийся медленным шагом, растянулся на всю улицу. Зеваки толпились у стен домов, наблюдая за плавно проезжающими экипажами, и там и тут виднелись полицейские, оттеснявшие любопытных в сторону от дороги.
- Удивительно, - задумчиво произнес вдруг отец, - у меня такое чувство, словно я сам собираюсь сегодня дебютировать в свете. Никогда так не волновался, даже когда у Александра был выпуск в корпусе.