Страница 148 из 227
Тетушка Акулина и горничные заахали все разом. На ложе черного бархата лежал изумительной красоты убор из фиолетовых турмалинов: серьги и колье. Крупные, чистейшей воды, яркие самоцветы были великолепны, и оправа сияющего золота на редкость изящна, - идеальное украшение для молодой девушки. Именно эти камни запали Кате в душу при последнем посещении ювелирной лавки в Гостином дворе. Она знала, что они изумительно подойдут к ее бальному платью, но из какого-то странного каприза не стала тогда просить отца купить их, решив обойтись имевшимся у нее жемчугом. А он, подумать только, догадался сам…
Катя бросилась отцу на шею, осыпая его пылкими благодарностями и поцелуями. Похоже, Юрий Александрович был доволен тем, как пламенно принят его подарок и даже собственноручно застегнул фермуар колье на шее дочери.
- Тебе очень к лицу эти камни, Катенька, - удовлетворенно сказал он, и женщины дружно подтвердили его слова.
И Кате совсем не хотелось задумываться о том, что в глазах отца и тетушки она всегда будет хороша, - просто потому что любима ими, а челядь будет петь похвалы даже безвкусно одетой и безобразной госпоже. Ей нравится то, что отражает зеркало, и это единственное, что имеет значение.
Гарнитур и впрямь смотрелся на ней чудесно. Золотые нити колье обвивали шею, подчеркивая ее лебединую стройность, каплевидные подвески переливались в свете свечей, вспыхивая лиловыми искрами. А длинные, замысловатые серьги так ярко сверкали, придавая лицу невероятный шарм.
Но едва она успела налюбоваться новым сокровищем, как вошедшая горничная maman сообщила, что княгиня желает видеть ее. Катя только вздохнула, стоически приготовившись к неизбежному разносу. Maman с самого утра была очень не в духе. Кажется, заказанное платье, которое сегодня прислали от модистки, неожиданно перестало удовлетворять ее вкусу. Целый день из ее покоев только и слышался раздраженный голос, распекающий занятых шитьем и глажкой девок.
Распространилось недовольство матери и на другие области: оттенок пудры совсем не тот, румяна отвратительно кирпичного колеру, лебединые перья, приготовленные для прически, «точно выдраны из хвоста старой курицы», и список претензий на этом не заканчивался. Турчанка Алтынбасак и другие горничные княгини, сбились с ног, стараясь исполнить все ее прихоти, но с каждым часом недовольство только возрастало.
Заметив Катину нерешительность, отец, как бы между прочим, заметил:
- Иди, Катенька, засвидетельствуй маменьке свое почтение, а я присоединюсь к вам через несколько минут, только отдам слугам кое-какие указания, - совсем скоро нам выезжать.
Катя благодарно улыбнулась ему: в присутствии отца maman обычно не позволяла себе всех тех грубостей, которыми нередко осыпала ее, когда они оставались наедине.
Когда она вошла к матери, оказалось, что та занята. Княгиня Софья Петровна сидела, окутанная пудромантелью[3], одна из горничных старательно прижимала к ее лицу маску со слюдяными окошечками для глаз, а вооруженный шелковой кистью куафер обильно сыпал на напомаженные волосы апельсиновую пудру. Наконец процедура была закончена, пудромантель и маску убрали, Софья Петровна громко чихнула и, морщась, развернулась к терпеливо ожидающей дочери:
- Ну-ка, подойди сюда, Катерина, дай поглядеть на тебя. А вы, - небрежный кивок в сторону слуг, - вон все. Надоели.
Горничные и улыбающийся куафер поспешно ретировались за дверь, и Катя приблизилась к матери. Некоторое время та хмуро рассматривала ее.
- Вам нравится, maman? – сама не зная зачем, рискнула спросить Катя.
Мать немного помолчала, словно раздумывая, стоит ли поощрять дочь, которая явно напрашивалась на комплимент.
- Черноволосые, да еще с таким крестьянским загаром, не особенно в моде, но ты вполне свежа, кто знает, возможно и найдутся ценители, - неохотно отозвалась она. - Я уже не говорю о том, что отец тратит на твои наряды и украшения бешеные деньги, так что не заметить тебя будет довольно трудно.
Катя была потрясена. «Вполне свежа»! Неужели maman признала за ней хоть какие-то достоинства? Невероятно!
Тем временем, закончив осмотр платья, мать потянулась сухощавой рукой к Катиному колье:
- Вот опять! Что это? Снова баловство! Вполне сгодились бы мои лавандовые агаты к этому платью, или жемчуга, что недавно тебе отец купил. Поди, рублей шестьсот эти побрякушки стоят?
Катя стояла в растерянности, не зная, что ответить. Спорить с матерью перед самым балом ей не хотелось, чего доброго, надает пощечин. Но, к счастью, в эту минуту в комнату вошел отец и, видимо, услышав последние слова супруги, спокойно отозвался:
- Семьсот пятьдесят ассигнациями, дорогая. Ровно впятеро дешевле, чем ваши новые бриллианты.
Мать устремила на отца неприязненный взгляд:
- Извольте не нести чушь! Вы меня, слава Богу, не нищенкой в одной сорочке взяли, приданое более чем солидное вам досталось. Так что, мои траты – не ваша головная боль, князь! А вот эти траты, - она потрясла согнутым пальцем, указывая на подавленно молчавшую дочь, - окупятся ли?!
- Довольно, - резко сказал отец, мельком глянув на Катю. – Я не желаю в моем доме слышать подобные торгашеские рассуждения. Моя дочь не товар на рынке, и не вложенный капитал, от которого я надеюсь получить прибыль. У нее всегда будет все самое лучшее, по крайней мере, пока я жив.