Страница 147 из 227
В день бала выпал первый снег.
Сама не зная почему, Катя сочла это добрым предзнаменованием. Она любила зиму, свежесть легкого морозца, пушистый снег и все связанные с ним простые детские радости. И пусть это еще не настоящая зима, и промозглая осенняя слякоть, должно быть, снова вернется, залив улицы бескрайними лужами, но не сегодня. Сегодня все будет таким же ослепительно ярким, чистым и радостным, как этот окутавший Москву белый снег. И, даст Бог, все получится так, как мечтается...
День тянулся нестерпимо медленно, даже несмотря на множество забот, то и дело отвлекавших от переживаний. Но чем ближе становился вечер, тем больше усиливалась Катина нервозность. За час до бала, когда улицы давно погрузились в темноту, озаренную лишь всполохами фонарей, она уже была одета и, стоя у зеркала в гардеробной, взволнованно рассматривала свое отражение.
Тетушка Акулина была здесь же и смотрела на Катю восторженными глазами девочки, получившей в подарок нарядную красавицу куклу. Она любовалась молча, словно не находя слов, но стоявшие рядом горничные, Груня и Агаша, тараторили без умолку, превознося красоту молодой хозяйки.
- Как из сказки наша барышня, глаз не оторвать! – говорила Груня, и Агаша тут же подхватывала:
- Краше всех Екатерина Юрьевна! Словно мавка речная, сущая погибель для глаз!
Катя лишь краем уха слушала их, завороженная тем, что открыло ей зеркало. Она и вправду бесподобно красива сегодня. Красива так, что дух захватывает…
Сшитое для первого бала платье-полонез оказалось выше всяких похвал: роскошный бледно-сиреневый глазет с вытканным цветочным узором из серебряных нитей необыкновенно шел к ее персиковой коже, подчеркивая яркую, экзотическую красоту. Вырез, отделанный каскадом рельефного венецианского кружева, слегка приоткрывал точеные плечи, но нежные округлости маленькой груди были целомудренно скрыты под плотным узорчатым лифом. Узкие рукава длиной до локтей украшали многослойные воланы из тех же кружев. Кате хотелось более глубокого декольте, тем более, что обычай требовал не прятать здоровой и свежей кожи от посторонних глаз, но и этот фасон очень шел ей.
С тоненькой талии, затянутой на десять вершков, расходились, ниспадая до щиколоток, пышные волны юбки в форме овала, а поверх нее кокетливо раскинула лепестки короткая, сильно присборенная юбочка-полонез того же сиреневого глазета. Под этим великолепным нарядом были надеты шесть кипенно-белых нижних юбок, колыхавшихся на обширных обручах гранд-фижм; модная длина до щиколоток позволяла иногда чуть-чуть увидеть их краешек, а также открывала взгляду тончайшее кружево белых чулок и атласные сиреневые туфельки на выгнутом каблучке.
Под стать платью была и прическа. Француз-куафер трудился над нею четыре часа, и результат превзошел все Катины ожидания. Благодаря высокому шиньону, ее густые, черные волосы возвышались впечатляющей копной, а с висков, обрамляя лицо, спускались до плеч крупные, безупречно завитые букли. Куафюра была напудрена многоцветной пудрой mille fleurs[1], и по-девичьи скромно украшена гирляндой из едва распустившихся бутонов розмарина, перевитых ниткой жемчуга. «A-la Semiramide», - так назвал эту прическу куафер, а точнее - «Висячие сады Семирамиды».
Катя осторожно прикоснулась к щеке. Краски на лице было в меру, потому что избыток белил смотрелся бы слишком неестественно на смуглой коже. Немного белил, конечно, не сделали ее лицо лилейно-белым, как диктовала мода, но благодаря им кожа все-таки выглядела более нежной. Были наложены и румяна, но также совсем чуть-чуть; на отсутствие приятного розового румянца Катя и без того не жаловалась.
Не было никаких сомнений: она невозможно, божественно хороша! Большие темно-карие глаза мерцают, как звезды, а пухлые яркие губы так и манят сорвать с них поцелуй. Катя улыбнулась не без смущения, когда эта мысль пришла в голову, и тут же вздохнула, слегка нахмурив устремленные к вискам черные брови. Что принесет ей этот вечер? Исполнятся ли ее мечты? Если бы только Михаил сменил гнев на милость!.. Их ссора так глупа, так бессмысленна. Если она дорога ему, он должен понять…
В двери постучали, и вошел отец. Он был уже готов к выходу. С георгиевским крестом на шее, в парадном синем мундире бригадира от кавалерии, который, хоть и без эполета на левом плече[2], отлично смотрелся на его стройной фигуре. Как приятно быть дочерью такого яркого и импозантного мужчины, подумалось Кате. Моложавый, красивый, элегантный, с величественной и непринужденной осанкой, - едва ли среди других мужчин в возрасте за сорок, найдется хотя бы один такой же красавец.
- Бог мой, Катенька! - при виде дочери его лицо озарилось восхищенной улыбкой. - Ты великолепна! Все мои ожидания превзошла. Не удивлюсь, если после сегодняшнего бала в наш дом начнут ломиться толпы молодых людей с предложениями руки и сердца.
Катя рассмеялась.
- Ах, не сглазить бы, Юрий Александрович! – замахала руками Акулина, и три раза постучала по столешнице.
- Ни в сглаз, ни в черта не верю, ma chere, - усмехнулся отец. – Но так и быть, умолкаю. Время все равно подтвердит мои слова. Кстати, - добавил он, подавая дочери плоский бархатный футляр, который до поры до времени прятал за спиной, - вот то, зачем я, собственно, явился.
Катя ахнула: