Страница 8 из 135
– Гораздо лучше, похоже, для жизни уже нет опасности. Жар спал.
– А глаз?
– Правый?
– Да.
– Что ему сделается? Удар же пришёлся слева. Но повязку пришлось наложить так, что и правый сейчас закрыт.
Птолемей вздохнул.
– Значит, он думает, что полностью ослеп?
– Боюсь, что так. Я говорил ему, что это не так, но он меня не слушает.
– Не удивительно. Он очень боится слепоты. Потеря второго глаза просто убила бы его. Та стрела, под Перинфом, которая сделала его похожим на царя Филиппа, изрядно испортила Антигону характер. Я помню, как кто-то из молодых обозвал его Циклопом, так еле отбили дурня, а то бы ему хана. Рука у Антигона, что молот.
Тёзка покойного царя, врач Филипп-акарнанец лишь покачал головой.
– Царю Филиппу увечье не мешало быть первым среди мужей. Он и одним глазом видел больше, чем иные двумя.
– Кроме глаза он тебя о чём-нибудь спрашивал? – поинтересовался Птолемей.
– Он только и делает, что спрашивает. Сначала в бреду кричал, сражался с персами, потом пришёл в себя и стал спрашивать. Правда, вопросы не отличаются разнообразием. Его интересовало собственное местонахождение. Хотел узнать, куда направился царь. Он уверен, что войско ушло вперёд, а его оставили гнить среди раненых. Рвётся к Александру, порывается снять бинты, хоть вяжи его. Грозится мне руки вырвать. Сейчас уже поутих немного, ослаб.
– Ты ему...
– Не сказал. Он даже не спросил, кто победил.
Птолемей горько усмехнулся.
– На этот вопрос легко ответить правду. Можно мне к нему?
– Сейчас, да, – врач улыбнулся, – ты чрезвычайно деликатен, Птолемей. Селевк и Леоннат состязались в измышлении страшных кар на мою голову, если я не впущу их.
– Не сердись на них, Филипп, – сказал Птолемей, – все мы сейчас не в себе.
Внутри прохладно, просторно и уютно – акарнанец умело подбирал покои для пациентов. В Лампсаке Птолемей занял пустующий дом Мемнона-родосца, что бился на стороне персов при Гранике во главе греческих наёмников. "Вольный" Лампсак уже больше ста лет управлялся эллинами, которым время от времени его дарили персидские цари. Последний раз город был подарен ныне покойным Артаксерксом Охом именно Мемнону, но родосец бежал из своих владений ещё два года назад, когда передовые части македонян под командованием Пармениона, заняли всю Троаду в ожидании высадки основных сил сначала царя Филиппа, а затем Александра.
Птолемей впервые переступил порог эллинского дома в Азии и с любопытством его осматривал, пытаясь найти присутствие чего-нибудь варварского. Нашел довольно быстро: в одной из комнат пол застлан коврами, ими же завешены стены, а из мебели лишь низкий столик посередине. На столике стояла серебряная посуда непривычного вида. Судя по всему, комната предназначалась для приёма гостей-персов. Ей уже давно не пользовались, но рабы, оставшиеся в доме, исправно протирали здесь пыль, выколачивали ковры. А в остальном – дом, как дом. Не отличить от жилища какого-нибудь богатея в тех же Афинах. Вот и верь тому, что эллины-ионийцы живут под пятой персидского царя в страшном угнетении, лишённые возможности вести привычный образ жизни.
Комната, которую врач подобрал для раненого, выходила, как и прочие, в перистиль, внутренний дворик, но в отличие от большинства других помещений она закрывалась не занавеской, а деревянной дверью. Хорошо смазанные бронзовые петли позволили Птолемею войти совершенно бесшумно, однако он не остался незамеченным: возникший сквозняк заставил человека, лежавшего на постели, установленной изголовьем под маленьким окном с полуоткрытыми ставнями, повернуть к вошедшему лицо. Он не мог видеть Птолемея: глаза скрыты под белой повязкой, закрывавшей всю верхнюю часть лица.
– Это ты, Филипп? – спросил раненый, повернув голову.
Правая сторона его лица, украшенная тёмной десятидневной щетиной, почти уже бородой, резко контрастировала с левой. Борода росла неровно: у подбородка гуще, реже на щеках.
Тонкое пёстрое покрывало не скрывало лишь мощных рук и плеч, ширина которых оставляла позади совсем не хилого Лагида. Ширококостный мощный муж, ростом превосходил Птолемея на целую голову. Впрочем, сейчас, когда он лежал, это сложно оценить.
– Радуйся, Антигон, – негромко поприветствовал его Лагид, – хвала богам, я вижу тебя живым и почти здоровым.
– Птолемей, – узнал голос Антигон, – а ты что здесь делаешь? Тоже был ранен?
– Нет, боги хранили.
– Зачем же царь оставил тебя в Лампсаке?
Лагид ответил не сразу. Отыскал глазами стул в углу комнаты и подставил его к постели.
– Не будешь против, если я сяду?
– Ты уже сел. Птолемей, помоги мне снять повязку. Этот акарнанец как-то хитро завязал её, не могу нащупать узел, а просто стянуть не получается.
– Филипп запретил. Ещё рано, Антигон, успокойся. На всё воля Зевса. Твой правый глаз цел. Ты не слепой. Удар вышел скользящий. Слева по черепу топором. Филипп говорит, было много крови. Ремешок шлема тебя подвёл, лопнул. Рана такая, что Филиппу пришлось наложить повязку, закрыв правый глаз. Но с ним всё в порядке, не веришь акарнанцу – мне-то хоть поверь.
Антигон, сжав зубы, глухо застонал.
– Какое-то проклятье на мне... Что ни рана – в голову. В первом же бою похода... Что же теперь? Царь отошлёт меня обратно?
– Не отошлёт, – негромко проговорил Птолемей, – царь мёртв.
– Что?! Ты лжёшь! – раненный попытался сесть, но, не справившись, без сил рухнул на подушки.
– Нет. Произошла катастрофа, Антигон. Царь мёртв, пал от руки Спифридата, лидийского сатрапа.