Круги на воде

Никогда за всю свою жизнь Митрана ещё не оказывался в столь щекотливой ситуации. Какое решение не прими – начинает чесаться шея, предчувствуя встречу с топором. Вопрос лишь – с чьим.

– Что делать, Фархад? Затвориться? Отсидеться за неприступными стенами? Или сложить оружие?

– Ты что же, почтенный Митрана, не надеешься справиться с этой горсткой яванов? – удивился казначей, – посмотри, как их мало!

– Ах, уважаемый Фархад, это же только передовой отряд. Разобьём его, придут ещё и ещё. Разве ты не читал то последнее письмо из Эфеса? Сам Ангра Манью помогает злым яванам: почтенного Сирфака и его сыновей забили камнями, многие знатнейшие и благороднейшие люди разделили их участь. Мои люди донесли, что все города, захваченные Одноглазым, бурлят. Яваны валом валят в его войско, я уже сомневаюсь, что устоит Милет, а ты предлагаешь сопротивляться. У нас меньше тысячи воинов, к тому же всех лучших забрал Мемнон, будь он трижды проклят. Не пойму, почему хшаятийя так возвысил его, вместо того, чтобы укоротить на голову...

– Удивляюсь твоему малодушию, почтеннейший! Цитадель неприступна и запасов достаточно, чтобы продержаться год. А нам следует всего лишь дождаться весны. Ведь хшаятийя непременно пришлёт сюда новое войско и прогонит яванов. Как же ты потом, Митрана, будешь отвечать перед Великим за то, что не удержал Сарды?

– Я маленький человек, всего лишь начальник гарнизона. Великий назначил хшатрапавой Спифрадату и тот должен был позаботиться о сохранности города и казны, но вместо этого он, легкомысленно забрав почти всех моих людей, умудрился умереть, а уцелевшие воины достались родосцу. Какой же с меня теперь спрос?

– Вот так и скажешь палачам, когда с тебя живого кожу начнут сдирать.

– Твои слова, уважаемый, сами, как отточенный кинжал и режут мне сердце! Ты говоришь "подожди". А что же Великий так и не прислал помощь? Ведь уже больше полугода яваны с огнём и мечом идут по нашим землям. Почему флот Ватафрадаты бездействовал до самых зимних непогод? Почему сам каран один за другим Сдаёт города Одноглазому? Что же это такое, как не измена? И в этой ситуации ты убеждаешь меня сражаться? Возьми меч и сражайся сам!

– Это не моё дело, сражаться, – поморщился Фархад, – волей Добронравного[1] хшаятийи я служу хранителем монет.

– Вот и храни! Я по лицу этого хитрого яваны понял, что Ненавистный шепнул ему на ухо, как велика лидийская казна и как мало её защищает храбрых воинов. Не удивлюсь, что он привёл с собой вьючных ослов больше, чем всадников!

Фархад покачал головой. Сказать по правде, при виде отряда яванов у него тоже душа ушла в пятки, а пальцы сами собой принялись быстро-быстро перебирать можжевеловые шарики чёток. Однако он, в отличие от Митраны, давненько уже начальствовавшего над местным гарнизоном, прибыл ко двору лидийского хшатрапавы прошлой зимой и ещё не успел нажить ощущение всепозволяющей удалённости царя царей. Наместники властителя Азии и многие из их наиболее возвышенных слуг чувствовали себя в своих владениях полновластными господами, умудряясь даже иногда безнаказанно проявлять открытое неподчинение, подобно Артавазде. Удалённость двора позволяла Митране на полном серьёзе рассматривать возможность сдачи Сард, наказание вовсе не ощущалось неминуемым и уж точно обещало быть весьма отсроченным. Шейный зуд, если хорошо подумать, выходил не слишком докучливым.

Фархад, не решаясь на такое самовольство, пытался отговорить начальника гарнизона, пробудить в нём храбрость и решимость. Однако, сам не обладая в должной мере этими качествами, казначей лишь убеждал Митрану в бесполезности сопротивления.

Тем не менее, Митрана имел для обороны Сард все возможности. Древний город укреплён лучше любого другого в Малой Азии. Ну и что, что людей мало, при необходимости каждый горожанин станет воином. Здесь живёт немного яванов и удара в спину можно не опасаться. Наконец, численность противника иного защитника лишь рассмешила бы: под стены лидийской столицы явилось всего четыре сотни всадников и около тысячи пехотинцев. Курам на смех. Можно до скончания времён сидеть на стенах и поплёвывать на врагов.

Все это, конечно, хорошо, если бы не некоторые, усложняющие ситуацию, обстоятельства.

Во-первых, про Ионию уже можно говорить: потеряна. Почти все города радостно открыли ворота македонянам. Враг осадил Милет и, хотя ещё не подступился к Галикарнасу, участь последнего явно предрешена.

Во-вторых, Милет пребывает в осаде уже второй месяц, Одноглазый, по донесениям лазутчиков, не испытывает недостатка в пропитании для растущего войска и не стремиться губить его в плохо подготовленных штурмах, строя огромное количество машин. Местные яваны оказывают ему безоговорочную поддержку, а персы вынуждены во множестве оставлять свои дома, опасаясь за жизнь. Даже если Милет продержится до весны, Ватафрадата не сможет выйти в море для нанесения удара по тылам Одноглазого. Ведь это означает немедленное падение ослабленного города. Даже удивительно, что он ещё не сдался, учитывая, как много в нём жителей, разделяющих свободолюбивые устремления своих братьев-ионийцев, уже сбросивших персидское ярмо.

Наконец, в-третьих, Митране уже больше десяти дней доносят со всей округи, что дороги Лидии заполонили всадники, собирающие толпы народа в многолюдных сёлах и призывающих к великому восстанию против персов. Дескать, грядёт уже победоносный освободитель Антигон, поднимающий покорённые народы на борьбу. Эллины-ионийцы поднялись, теперь Лидии черёд. Двести лет страна изнывает под гнётом владык Парсы, пора уже сбросить ярмо.

"Вспомните лидийцы печальную участь царя вашего, Креза, заживо сожжённого персами!"

Ну, Креза-то, конечно, не сожгли. Смилостивился Куруш-завоеватель. Да яваны, пламя смуты раздувающие, никому об этом задуматься не дают, знай себе, зверства персов перечисляют. А у местных купцов, да знати, что от старинных лидийских семейств род свой исчисляют, взгляд стал какой-то, подозрительно задумчивый.