Страница 38 из 44
«Не чадит лампадка-то, давно, видать, погасла…» – Танька дрожащими пальцами достала из коробка спичку, чиркнула и поднесла к фитилю. Спичка погасла. Танька зажгла новую. Фитилёк был утоплен в масло, но вот беда! – не желал загораться, а спички отчего-то гасли. Рита улыбнулась во сне, в лунном луче блеснули снежно-белые зубы – в деревне ни кого таких нет.
«Отче наш, – скороговоркой забормотала Танька (которая вообще-то была неверующей, а икону мать повесила, так и пусть висит, Таньке не мешает, даже спокойнее с ней), – иже еси на небесях, как там дальше? Да святится имя твое, да будет воля твоя, да приидет царствие твое, дальше не помню, но всё равно, спаси и сохрани. И завтра на кладбище Ритку обереги, если ты есть! Не за себя прошу. Ритка за чеченом замужем, за нехристем, но ты не оставь её, Господи, она ведь русская наполовину, и она его любит, а ты любить велел…».
Танька забыла о том, что она неверующая, молилась по-настоящему, просила всерьёз, и крестилась не в шутку, и верила – взаправду. Но – то ли бог (как, впрочем, и все в деревне) не сумел разобрать слов в Танькиной молитве-скороговорке, то ли спички отсырели, но лампадка упрямо не желала гореть. Рита беспокойно заворочалась, вздохнула со стоном. Танька сняла со стены икону и вышла, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре силы оставили Таньку, и она опустилась на пол. Вынула из коробки сразу две спички, чиркнула ими о коробок – спички весело вспыхнули. Танька дрожащей рукой поднесла их к фитильку, который послушно загорелся ровным, словно живым пламенем.
- Где-ка ты, куда запропала, Танюшка, – позвала мать. – Ну, что там? Говори.
- Да ничего, мам. Спит она. А луна знаешь какая красивая! Огромная, круглая, и прям в окно, в лицо ей светит. Иди посмотри, она красивая такая…
- Луна?
- Да не луна, а Ритка. И луна тоже красивая, серебряная и блестит знаешь как? Я такой не видела ещё… – зачастила Танька, утвердившись в принятом ею решении ничего не говорить матери. Не рассказывать же ей, как у неё ломались спички, как она блеяла по-овечьи «Отче наш», перескакивая с пятого на десятое и от страха забывая слова, которые помнила наизусть. Как светила в окно полная луна, и Танька знала, что ни за что не подойдёт к окну и не задёрнет занавески (вдруг они тоже «не послушаются»?) И как вздыхала подружка, когда Танька читала над ней молитву…
Танька пристроила на комоде икону, поставила перед ней лампадку – и в глазах святого ей вдруг почудилась тревога: глаза тщетно пытались что-то сказать, о чём-то предостеречь… «Мерещится всякая чушь, на луну насмотрелась, – хмыкнула Танька и юркнула под одеяло. Никто мне узнает о её страхах. Даже Ритка!
Земляника
Утром Танька забыла о своих ночных страхах. Матери дома не было. Они с Ритой позавтракали вчерашними пирогами и отправились на деревенское кладбище. За разговором не заметили, как дошли до кладбищенских ворот. Рита толкнула калитку со смутным предчувствием встречи. С бабушкой Тоней? Но её больше нет. А тогда – с кем? К радости примешивалось тяжелое, томительно-гнетущее ожидание – недоброго. Рита отогнала от себя неприятное предчувствие и огляделась.
За оградой белела часовня, утопающая в густых зарослях малины. От ворот уходила вглубь дорога, по её обочинам ярко краснела земляника.
– Ой, сколько ягод! – ахнула Рита. Ей вдруг до дрожи захотелось земляники. – Сколько же здесь земляники! А крупная какая! – Рита нагнулась сорвать, но в её руку жёстко вцепились Танькины пальцы:
- С ума сошла?! Она могильная, на покойниках выросла, - ужаснулась Танька.
- Да ладно тебе, – беспечно отозвалась Рита. – Пусти! Обыкновенная земляника очень даже вкусная. Я же не на могиле рву. – Рита отправила в рот спелую земляничину и зажмурилась от удовольствия. – Ешь! Вон, смотри, собирают.
Впереди на обочине дороги паслась на ягоднике детвора. Завидев Риту с Танькой, дети стреканули в заросли шиповника и затаились там, пережидая, когда они уйдут. Поравнявшись с кустами шиповника, Танька громко сказала: «Кто ягоды на кладбище ел – недолго проживёт. Они его в могилу утянут, это уж непременно».
В кустах испуганно ойкнули и по-детски завсхлипывали – тоненько, жалобно.
- Всё ты врёшь! – громко сказала Рита, разозлившись на подругу. – Ты зачем их пугаешь? Это с могилы нельзя есть, а вдоль дороги если собирать, то ничего не будет. Я каждое лето ем, и ничего, не умираю! – вдохновенно врала Рита. Плач прекратился, за кустами шмыгнули носом, хрустнула ветка. Мелькнуло голубое платье…
- Вот и всё! Не будут больше бояться, – засмеялась Рита. Присела на корточки, набрала полную горсть ягод и отправила в рот.