Страница 37 из 44
Усталость не помешала Рите разглядеть – это неприятное. Танька ей обрадовалась, но как-то странно на неё поглядывала и странно держалась с Ритой, хотя была ей рада, Рита это чувствовала. Всё-таки они подруги. А вот Танькина мать удивила: всегда привечала Риту, выделяла из всех Танькиных подруг (Танька все уши ей прожужжала: « А Рита… мы с Ритой… скорей бы приехала… да когда же она приедет?!) Да что там удивила, – ударила обухом по Ритиной бедной голове тётки Надина неискренняя улыбка, показная приветливость, фальшивая доброжелательность.
Тётка Надя радовалась, хлопотала, угощала… А взгляд тяжёлый, тревожный, оценивающий, словно Рита пришла к ним впервые. – «Кто ты? C чем пришла в наш дом?» – вопрошали глаза. Да и сама тётка Надя, хлопнув рюмку-другую привезённой Ритой «Старки» (за встречу, да со свиданьицем, да за помин Антонидиной души, земля ей пухом), всегда говорливая и бойкая на язык, что-то уж слишком часто запинаться начала да проговариваться.
И намекать, что хоть и похоронили Антониду по христианскому обычаю, и в часовне отпели, а люди-то не зря говорят… говорили, проТоньку-то, нехорошее.
- Ну, да тебе ни к чему, городская ты, не при чём тут, – бормотала тётка Надя непонятное. И Женьку срамила и честила всяко, спирт, мол, возит из Рязани банками! «Банки трёхлитровые, запечатанные, а внутре-то чистый спирт, неразбавленный, заводской! Сама пробовала, господи, прости меня грешную… Всю дерёвню, всех-от мужиков поит-спаивает. И берёт недорого, ведьминское отродье! Как приедет с банками энтими, и не лень ей ташшыть – соловьём разливалась захмелевшая Танькина мать, подперев рукой непослушную голову и не замечая застывших Ритиных глаз.
Не любили Антониду деревенские. Это Рита поняла. И то, что она, Рита, здесь чужая и потому – ни при чём, тоже поняла. Но муторно было от тётки Надиных слов, тяжело и пусто на душе: чужая, она всем чужая… Как Маирбековой родне, которая не простила, которой она – не своя, и никогда не станет своей, и дети не станут, наверное… Ох! Ей нельзя об этом думать, а то вдруг да сбудется, лучше не думать…
Себя Рите не жалко, не за что жалеть – получила что хотела, за что боролась, на то напоролась. Ничего, она справится, они вместе с этим справятся… Бабушку Тоню жалко. И обидно за неё. И Женьку жалко. Женька сама виновата, зачем спирт ящиками возить? Девять литров неразбавленного спирта, это ж сколько будет, если разбавить? – сонно думала Рита.
Глаза во тьме
Лунный луч между тем добрался до Ритиной тахты, прочертил мягким светом одеяло, погладил Риту по лицу, словно приглашая – не спать, открыть глаза, – и поднялся вверх, осветив что-то на стене, у неё над головой. Рита подняла с подушки голову и ужаснулась: над изголовьем Танькиной тахты светилась-горела лампадка, озаряя дрожащим светом (отчего он дрожит? сквозняка вроде нет) икону с изображением неведомого Рите святого. У Антониды тоже такая висела… Нет, другая, там женщина была, а тут мужчина.
Рита оперлась на локоть и разглядела в лунном свете встревоженные и словно бы испуганные глаза. Показалось… С чего бы святому пугаться? Он здесь у себя дома, кого ему бояться… Святому-то хорошо. А ей не очень, она вертится с боку на бок в чужой постели и никак не уснёт! Зачем Таньке лампадка? И икона – зачем? От кого она оберегает Таньку (да кто её обидит, это её дом, её здесь любят, и в деревне любят, Танька со всеми приветливая и ласковая, мимо беды никогда не пройдёт, поможет).
Так – от кого остерегает её подругу этот неведомый святой? Защитит ли? – подумалось вдруг Рите (и колыхнулось что-то внутри, соглашаясь – да где ему, не справится! Слабак). Он и сам-то в себе неуверенный, и глаза – не святые. Испуганные будто – глаза-то! И – живые.
Рита усмехнулась и продекламировала «страшным» шёпотом: «Трусоват был Ваня бедный. Раз он позднею порой, весь в поту, от страха бледный, чрез кладбИще шёл домой». И подмигнув святому – «Не дрейфь, парень! Ещё сто лет провисишь, а там глядишь, антиквариатом заделаешься» – повернулась на другой бок, вздохнула, успокаиваясь, и провалилась в каменный сон.
И не увидела, как дрогнул огонёк в лампадке, заметался – и погас. В окно светила луна, которая сегодня была – полной, и в её серебряном свете глаза на иконе, словно вобравшие в себя погасшее пламя лампадки, горели невысказанным укором.
Рита сладко спала, улыбаясь чему-то во сне… И не слышала, как шептались за стеной Танька с матерью…
Отче наш
- Ты её-то отведи, а сама-то не ходи – на ведьмину могилу! Не вздумай! – наказывала Таньке мать.
-Да ты чего, мам, я и не собиралась! Я и близко к ней не подойду, боюсь я… И за Ритку боюсь. Правда, Ритке она ничего не сделает, Риткина бабушка ей родная сестра, не должна она…А Ритка тут ни при чём, сбоку-припёка, родня-то не прямая, дальняя, стало быть, – рассуждала Танька.
- Да какая ни есть, а родня! А ты её в постель свою положила, ведьмину племяшку. Постелила бы на сеновале, так нет, ты под распятье её уложила, со святым-то угодником, – расходилась Надежда. – Ты лампадку-то забери, сюды принеси. Чай, не спится подруженьке твоей, под иконой освященной.