Страница 68 из 124
В этот момент она проснулась. Она лежала на полу пустой комнаты, уткнувшись лицом в доски пола. В ушах стоял предсмертный хрип убиенного, а во рту ощущался вкус крови... За окнами разлилась темнота. Дина пошевелилась, ее тошнило, жар в голове и во всем теле выжигал внутренности. Не понимая, что произошло, и где граница сна и яви, она завыла, как безумная. Дина чувствовала себя грязной, липкой, пропитанной мерзкой кипящей жижей изнутри. Хотелось избавиться от своей сути, от только что увиденных жутких сцен, вывернуться наизнанку и вымыть душу. Главное, ее испепеляло осознание, что 'ЭТО ПРАВДА БЫЛО'.
Орало радио. Кто-то зажег свет и вошел в комнату. Дина медленно повернула голову, услышав стремительные шаги:
- Вот. Поселилась тут на нашу голову проститутка! - завизжал женский голос, а радио замолчало. Поднимая отяжелевшие веки, полусидя-полулежа еще на голом полу, Дина сначала увидела возле себя цветастые тапочки на морщинистых ногах, потом подол разноцветного халата, и, наконец, искаженное от злобы худое лицо пожилой женщины. Та продолжала кричать:
- Убирайся, откуда приехала, наркоманка несчастная! Проститутка! Музыка у нее орет посреди ночи! Нет, ты видела? - к кому-то обращалась соседка. - Она радио включила и на полу пьяная валяется! А мы спать не можем! Никакого покоя нет!
Сухие губы Дины будто склеились, да и не нашлась она, что сказать в ответ на поток ругательств. 'Я - чудовище, - думала она, - как хорошо, что вы меня поносите. Я это заслуживаю'. А ругань становилась все громче и нецензурней. Дина, с трудом ворочая ватным языком, сказала хрипло:
- Спасибо.
Тетка изумленно замолчала, потом крикнула:
- Чтобы духу твоего здесь не было! А то я милицию вызову!
- Спасибо, - еще раз повторила Дина, пытаясь сесть.
Нога Зои Ивановны дернулась, словно та еле сдержалась, чтобы не пнуть в бок разгульную соседку. Преодолевая жуткую головную боль, Дина подняла глаза на воинственную старуху, и произнесла обреченно:
- Если хотите, ударьте... Я надеюсь, что скоро исчезну... Простите меня.
- У! Пьянь! - прошипела та и хлопнула дверью.
Оставшись одна, Дина, качаясь, встала и нетвердым шагом подошла к столу. Из кружки с остатками чая пахло горечью. 'Наркотик', - догадалась Дина. 'Господи! - взмолилась девушка. - Как же очиститься?! Как ты терпишь на свете такого монстра! Как я ужасна! Чем я могу искупить свои грехи?!' Увидев наполненное ведро, Дина схватилась за ручку и потащила его во двор. Стояла глубокая ночь, беззвёздная и безлюдная, как черная дыра, разверзшаяся над горами. Дина облила себя водой, перевернув над головой ведро. Содрогаясь от холода, она вернулась в дом. Трясущимися пальцами закрыла дверь на защелку и, не вытираясь, легла на кровать. 'Скольких людей я могла убить в той жизни?! О, Боже! И... детей... За каждого надо ответить. Грязная... какая грязная, - причитала она, - я не достойна любви, не достойна иметь ребенка... Ты справедлив, Господи! Что делать? Что делать? Сойти с ума и забыть было бы счастьем! Счастьем... Нельзя. Искупить... надо искупить... Прости меня, Господи... Как мне жить с этим?!'
Наркотик еще действовал, и вновь ее взгляд расфокусировался, а комната расплылась в тумане. Девушка лежала на спине, как мумия, вытянув вдоль тела руки и ноги. Она снова почувствовала жжение во лбу, и ее 'унесли' в прошлое новые воспоминания. Они сменялись быстро, как в калейдоскопе, пробегая от сегодняшнего дня назад к детству, к темноте, к моменту смерти в концентрационном лагере. Она испустила последний вздох в луже собственной крови, замученная фашистами молодая еврейка с вырезанной на коже звездой. Ужасы войны убегали, сменяясь радужной юностью и детством в живописной французской деревушке, куклами в белых кружевах и ласковой улыбкой над колыбелью какой-то другой кудрявой мамы.
Новые кадры пронеслись, как в ускоренном кино, заставляя переживать яркие ощущения смерти и жизни. Теперь она погибала в мучениях на корабле, юная жена, на глазах у которой пираты долго и изощренно убивали молодого супруга. А перед кошмаром было восхитительное путешествие по морю, роскошная свадьба и пылкая любовь, шелка, бархат, драгоценности, изнеженное детство во дворце среди нянек, души не чающий отец. Ее первый крик и последний стон матери...
За темным безмолвным пятном, прекратившим эту череду воспоминаний, перед глазами появился молот, через секунду размозживший голову ей, тогда маленькому мальчику на лобном месте Москвы. Время, бегущее назад, высветило бородатое, страшное, безумное в ярости лицо царя Иоанна, которому несмышленый, но мудрый ребенок сказал правду. Потом из памяти выплыли холщовые штанишки и лапотки на ногах, свистулька, врученная отцом, и румяное полное лицо матери. Темнота и...