Страница 41 из 137
В стране шли слухи о предстоящей мобилизации, но слух можно сфабриковать в тихих кабинетах тайной полиции, и поэтому задача германской разведки заключалась в том, чтобы установить истину и сообщить в Берлин совершенно точно, чего следует ожидать в ближайшие часы. Веезенмайер поручил Дицу именно этот вопрос, хотя, в общем-то, такая задача не входила в прерогативы его "специальной группы". Но он правильно учуял в слухах несфабрикованность. Он не знал, конечно, о разногласиях между премьером Симовичем и генштабом, требовавшим развернуть мобилизацию в тот же день, когда был свергнут Цветкович. Не знал он и о том, что Симович принял решение, отмеченное двойственностью: "объявить к третьему апреля скрытую мобилизацию". Симович отвел семь дней на решение конфликта политическим путем, не поняв, что лучшее решение политического конфликта с таким человеком, как Гитлер, - противопоставление силе силы. Симович продолжал уповать на "рыцарскую честь" и "военное джентльменство". Когда ему говорили, что "банде надо противопоставлять не довод, а силу", Симович морщился: "В вас говорит предвзятость. В конце концов они европейцы, а не гунны".
Его позиция - с л е д о в а т ь за событиями, не торопя их и даже не стараясь на них повлиять, его убежденность в том, что л и ч н о с т ь должна лишь формулировать очевидное и не забегать, суетясь, вперед, в неведомое и пустое будущее, - сыграла с ним злую шутку: он без боя отдал "темп", вещал, вместо того чтобы действовать, и з о б р а ж а л, вместо того чтобы б ы т ь.
А в это время войска фельдмаршала Листа уже вышли на исходные рубежи вдоль восточных границ Югославии.
SUMMA SUMMARUM*
_____________________________________________________________________
* Предел пределов (лат.).
Гитлер пригласил на ужин Розенберга, Кейтеля, Риббентропа и Бормана. Гостям подавали капустный салат, свиные отбивные, а фюреру вареную рыбу и картофель с оливковым маслом.
- Французское вино откупорили в вашу честь, Риббентроп, - сказал Гитлер. - Если бы повара не знали, что вы сегодня здесь ужинаете, мне бы не удалось выпросить у них эту красную кислую гадость...
- Мой фюрер, - ответил Риббентроп, - я обязал бы каждого немца ежедневно пить по стакану красного французского вина, потому что только так можно уравновесить извечную несправедливость природы: солнце светит на виноградниках Прованса раза в полтора активней, чем в Мекленбурге, а французское вино - это витаминизированный концентрат солнца.
- Вызовите на переговоры солнце, - усмехнулся Гитлер, - пригласите его на Вильгельмштрассе, а Кейтель отдаст приказ войскам быть наготове, чтобы оказать вооруженную поддержку винолюбивым политикам. Как салат?
- Очень хорош, - сказал Розенберг. - И, странно, он приготовлен по-славянски.
- Слава богу, здесь нет Гиммлера, - засмеялся Гитлер, - он бы тотчас приказал проверить генеалогию повара.
- Это сделаю я, - под общий хохот заключил Борман.
- Если в вашем поваре, фюрер, и есть славянское изначалие, то оно от добрых, аристократических кровей, - сказал Розенберг, - в России капусту в салатах почти не используют - картошка, морковь, соленый огурец и немного зеленого горошка.
- Я ел русский салат, - вспомнил Гитлер. - Это было за две недели перед тем, как я уехал из Вены в Мюнхен.
Судя по тому, как Борман подался вперед, отодвинул вилку, все поняли: сейчас начнется одна из тех речей фюрера, которыми славились "обеды для узкого круга" - с Герингом, Геббельсом, Гиммлером и Гессом. Гитлер не верил военным и не любил раскрываться в присутствии фельдмаршалов. Впрочем, чем больше за Кейтелем укреплялось прозвище Язагер*, чем заметнее в глазах его горела постоянная алчущая заинтересованность, когда он слушал фюрера, тем менее напряженно чувствовал себя Гитлер в его присутствии, хотя на такие обеды приглашал не часто.
_______________
* Дословно: говорящий "да". В данном случае - "во всем
соглашающийся".
- Я шел по засыпающим улицам Вены, - продолжал Гитлер, - и странное чувство высокой печали сопутствовало мне. Вена была подернута синей дымкой, зажигались огни, и казалось, вокруг звучит музыка Штрауса. Я не отношу себя к поклонникам его таланта, в его музыке есть нечто лукавое, а всякое лукавство - от скрытого еврейства, но в тот вечер какая-то странная размягченность овладела мною и Штраус не раздражал меня, потому что я уже знал, что меня ждет в Мюнхене: борьба, страдания и победа. Три эти понятия однозначны одному имени - Вагнер! А всякая истинная сила не боится соседства легких скрипок и сантиментов. Контраст чувств рождает великую музыку и, соответственно, великое ее восприятие.
Гитлер откинулся на спинку стула и мельком взглянул на дорогой костюм Риббентропа, сшитый у лучшего венского портного.
- Я был голоден, - снова заговорил Гитлер, - гроши, которые я зарабатывал акварелями, не всегда давали возможность пообедать. Но я отложил из тех денег, которые были собраны на дорогу, несколько монет и решил устроить прощальный ужин. Я шел мимо ресторанов и кафе, выбирая то, которое окажется мне по карману. И вдруг увидел русскую вывеску. А Вена тогда подвергалась постоянному неприкрытому ославяниванию, которое проводилось по приказу безвольного Франца-Фердинанда, женатого на грязной чешской графине, заставлявшей этого несчастного говорить по-чешски даже за обедом и завтраком. "Чем же прельщают венцев русские?" - подумал тогда я. Надо знать врага во всех его ипостасях - разве кулинария не одна из форм пропаганды?! Разве повар - в определенный момент - не подобен писаке из социал-демократического листка?! Разве его оружие - сковорода и кастрюля не служит идее: "Моя пища вкуснее твоей, красивей и здоровей"?!
Гитлер сделал глоток из толстого керамического стакана - врачи предписывали ему выпивать триста граммов мангового сока после обеда - и на какое-то мгновение задумался, тяжело нахмурившись. Как и все люди ущербного самолюбия, он часто начинал говорить, не зная, собственно, чем закончит. Другой мог бы замолчать, отшутиться, перевести разговор на иное, но Гитлер считал невозможным уподобиться простым смертным; он верил в свое призвание вещать, и его убежденность в примате слова произнесенного над словом написанным мешала ему; он постоянно и мучительно думал о том, как сломать плавное течение обычной застольной беседы, чтобы сделать свои слова предметом будущего исторического рассмотрения. Ему приходилось заставлять себя отстраняться, чтобы увидеть беседу со стороны; это помогало сосредоточиться, подчинить волю и мысль, заложенную в него свыше, и он решительно ломал ровное течение беседы и повторял - всякий раз по-разному - то, что уже когда-то было сказано им или написано.