Страница 82 из 86
Но человеку положено от начала времён тянуться к светлому, доброму, карабкаться встречь надежде на лучшее. И потому грустные думы о судьбе затерявшегося в дебрях Похъёлы брата отошли в глубины их сознания, оставив по себе лишь горькую червоточинку. Хотелось заглянуть далеко вперёд, в день, когда закончится их длинная тропа.
Перед закатом, когда порумянившийся диск солнца коснулся тонущего в дымке края земли, они выбрались из куваса и направились в ельник, раздвигая заиндевевшие колючие ветви. Затрещали ломаемые сучья и сухостоины, гулко щёлкая в застоялом воздухе. К хижине вернулись в сумерках, неся по последней охапке валежника, гора которого громоздилась прямо у входа.
Устроившись у щедро сдобренного дровами очага, долго молчали, отогревая замёрзшие руки и налившиеся румянцем лица. Потом тихим вибрирующим голосом Алмори затянул плавный мотив: он пел без слов хорошо знакомую им обоим песню, которую пела им мать в детстве, укладывая набегавшихся за день шебутных сорванцов. Атхо прикрыл глаза и едва заметно стал покачивать головой в такт льющимся звукам. Перед глазами его встало родное стойбище, мать, отец. Оттенённая лёгкой грустью теплота наполнила сердце. Он вздохнул и из горла его заструились те же переливчатые напевы. Алмори улыбнулся брату и голос его зазвучал громче и увереннее.
К ночи поднялся ветер. Зашумели-завыли верхушки ёлок, застонали кряжистые листвяги. Атхо с большой неохотой вылез из куваса, понукаемый нуждой и едва не задохнулся, когда режущий порыв ветра ударил ему в лицо. Он отошёл немного в сторону, справил дела и, втянув голову в плечи, запрыгал обратно к хижине, сквозь заслоненный лапником вход в которую пробивался живительный свет огня. Очередной порыв, толкнувший охотника в спину, оборвался протяжным далёким криком-стоном. Похолодев, Атхо замер и вслушался в отдаляющийся шум ветра, но звук не повторился. Зато начал нарастать новый рокот усиливающегося ветра. Охотник поспешил протиснуться в кувас и заслонить за собой вход.
Отряхиваясь и вздрагивая от проникшего под одежду холода, он подобрался к огню.
- Слышал? – спросил вдруг Алмори.
- Что? – удивлённо поднял глаза Атхо. – А! Да, слышал. Думал, почудилось.
- На голос похоже.
- Ветер, – просто ответил старший брат и встряхнул волосами, лезшими в глаза.
Пора было готовиться ко сну. Алмори взбил охапку еловых лап и лёг, блаженно вытянув ноги и смачно зевая. Брат лениво потянулся и поглядел на свою постель. Да, Алмори прав: пора на боковую – завтра им выступать. Он встал на карачки и уже полез, старательно перешагивая через разбросанные вещи и оружие к своему ложу, когда до их слуха отчётливо донёсся хруст снега за стенкой куваса. Атхо схватился за древко копья, а Алмори едва успел приподняться на локте, когда лапник, заслонявший вход резко отъехал в сторону, и запорошенное снегом существо полезло вовнутрь. Атхо пытался поднять оружие, но никак не мог, не замечая, что сам же придавливает древко коленом. Алмори замер в объятиях ужаса, не смея даже вздохнуть.
А существо, меж тем, целиком втянулось в хижину и начало разворачиваться, вытягивая в сторону застывших братьев свои лапы. Сквозь замешательство и страх Атхо заметил, что одна из лап существа сжимает обычное, вполне человеческое копьё, а в мешанине драных лохмотьев и конечностей промелькнул берестяной колчан и сумка для лука. Но едва это начало доходить до его сознания, как раздался хриплый застуженный голос:
- Не бойтесь, добрые люди! Пустите отогреться, совсем застыл... – и голос этот вмиг превратил жуткое неведомое существо в человека.
Всё ещё не смея пошевелиться, охотники смотрели, как неведомый гость перекатился со спины на живот, тяжело приподнялся и полез к очагу, сбрасывая на ходу оружие и поклажу: лук, колчан, сумка и две заиндевелых глухариных тушки упали на грязный протаявший пол хижины. Алмори и Атхо не сводили глаз с незнакомца, не решаясь ответить ему или запоздало пригласить к огню. Человек, казалось, совсем не смотрел на хозяев и был поглощён только тем, как ближе подобраться к жарко пылавшему очагу. Весь заросший волосами и бородой, слипшимися лохмами торчащими во все стороны, прокопчёный до черноты дымом костров, оборванный и замёрзший, он выглядел жалким и совсем неопасным. Но кто знает наперёд, что на уме у чужака. Да и человек ли он: разве люди ходят по лесу в такую-то пору? Атхо, который, всё ещё стоя у ложа на всех четырёх конечностях, вновь почувствовал, как по спине поднимается холодок.