Страница 56 из 86
Когда солнечный диск коснулся плоской поверхности земли на западной стороне, Вёёниемин подходил к высящейся ледяной стене, испещрённой глубокими разломами и трещинами. Лёд и слежавшийся окаменелый снег были кое-где прочерчены чёрными полосками нанесённой ветрами земли; в больших разломах земля скопилась мощными пластами. Охотник остановился на кромке мелкого журчащего потока, что, как сотни и тысячи подобных ему, выбивался из-под ледника. За ним, у подножия ледяной стены, поднимавшейся вверх на высоту десятка поставленных друг на друга старых деревьев, были беспорядочно разбросаны большие и малые куски отколовшегося льда; некоторые из них были размером с суури и даже больше. И повсюду была вода: с клокотанием вырывавшаяся из гладко отточенных жерл внутри ледника, тихо вытекающая из-под его толщи, сочащаяся сквозь трещины и выходящая прямо из земли пузырящимися родниками.
Заворожено глядя на громаду ледника, уходившую в обе стороны, задирая голову кверху, охотник поражался представшей пред ним безмерной мощи, в сравнении с которой он, человек, все звери и птицы, и даже огромные суури, и все вместе взятые живые существа, казались крошечными былинками. Он искал и не находил в своей памяти ничего подобного этому зрелищу. Горные ледники и снежники, с которыми он был знаком с детства, были просто ничтожными подобиями той грандиозности, что находилась перед его глазами: они представлялись ему теперь последними остатками зимних снегов в месяц прихода тепла, не более. Вся сила холода и зимы находилась здесь; именно отсюда растекалась она во все стороны, из года в год, в срок, обволакивая землю. И это было поразительно. Он дошёл до сердца зимы!
Оглушённый величаем окружающего, Вёёниемин медленно брёл вдоль белой стены, перешагивая через лужи и обходя многочисленные ручьи. Солнце садилось, и пора было подумать о ночлеге, но охотник никак не мог прийти в себя. Лишь когда огненный круг провалился за край земли, он встрепенулся и словно пробудился от наваждения.
Местность не располагала к ночёвке: всюду сырь и грязь. Но выбирать не приходилось. Он набрал охапку хвороста, выбрал место посуше среди обточенных льдом глыб зернистого гранита и развёл огонь. Сходил за дровами ещё раз. Осмотрев принесённое, он понял, что до утра топлива ему никак не хватит. Сюда бы пару стволов - тогда до рассвета можно было бы спать в тепле. Но древесные стволы остались далеко позади, на глинистой равнине; здесь же на мелких каменистых грядах рос только кустарник, да кедровый стланик: прогорят - не заметишь! Главное, дотянуть до рассвета.
К ночи с ледника дохнуло холодом. Охотник, вжавшись в подстилку из лапника, дрожал и ворочался.
***
Ветер пригибал траву и трепал волосы. Здесь, на вершине земляного бугра, покоящегося на вздыбленном ледяном волдыре, дышалось легко; весь гнус остался внизу, в густых зарослях разнотравья. Потоки освежающего воздуха прорывались за ворот куртки и приятно холодили тело. Вёёниемин нервно теребил отросшую козлиную бородку и покусывал губу.
По равнине, открывавшейся его взору, поодиночке и группами, бродили суури: бесчисленное множество суури. Старые самцы с гнутыми пожелтевшими бивнями, одинокие мамаши с детёнышами и целые стада. Всё они сливались в единое живое, двигающееся и жующее зелень скопление, рассеянное до далёкой, отражающей синеву, широкой водной полосы, сомкнувшейся с небом. Большие звери были спокойны. Крошечная человеческая фигурка на верхушке бугра, казалось, вовсе их не беспокоит. Они совершенно спокойно паслись, срывая хоботами и отправляя в рот пучки сочной травы. У подошвы холма, на котором сидел охотник, детёныши суури устроили неуклюжую беготню. Забавно подпрыгивая на бегу и издавая высокие трубные звуки, они гонялись друг за дружкой, норовя толкнуть в бок или огреть хоботом не слишком проворного собрата. Иной раз раззадорившиеся малыши врезались во взрослых и тогда раздавались шлепки – это матери осаживали не в меру прытких отпрысков весьма ощутимыми оплеухами, что, впрочем, помогало ненадолго. Огромные самцы, державшиеся особняком от самок с детёнышами, важно прохаживались посторонь, кидая косые взгляды на возможных соперников; надменно запрокидывая головы и громко похрапывая, они с высока поглядывали на окружающее движение стад. Полные гордого величая и отваги, они оставались чужды суете повседневных забот, оберегая своё достоинство.
Над равниной с громким гвалтом летали неисчислимые мириады птиц, красуясь всевозможным окрасом своего оперения: все оттенки серого – от светлого до почти чёрного, – белый, белый с крапом, сине-зелёный, фиолетовый, пятнистый в различных вариациях и тонах. И столь же многообразны были и голоса пернатых: квохтанье, кряканье, гогот, карканье и курлыканье на разные тембры.