Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 45 из 86

            Вечер так же не принёс облегчения. Когда для Пойкко застелили постель, выяснилось, что ему отвели место Нопи; сын Сарвиемина обиженно засопел, заёрзал. Собрав свои вещи – маленькие лук и колчан, свёрток с праздничной одеждой, вторую пару пейги и старую суму с какими-то гремящими мелочами, – он на глазах у всех перенёс их к передней стенке жилища, затем скомкал постель, которую мать разостлала на новом месте, и тоже перетащил её ко входу. Каукиварри удивлённо наблюдал за ним, в то время как Сарвиемин и его жена, залившиеся краской, потупили глаза и замерли. Заняв место у входа, Нопи унизил себя, но вместе с тем выказывал своё презрение гостям. По телу Сарвиемина прошла дрожь. Заметив, что хозяин вот-вот сорвётся и наверняка жестоко накажет строптивца, Каукиварри положил руку ему на плечо. Сарвиемин сдержался и сокрушенно покачал головой. В нависшей под сводами землянки зловещей тишине старик дождался, пока Нопи заново расстелил постель, а потом громко сказал:

            - Каждый волен быть тем, кем ему захочется. Назвавшись жабой – полезай в болото.

            От его слов ледяное спокойствие Ламиен, в котором она пребывала в течение всего ужина, лопнуло, и девчушка прыснула в рукав. И в нагретом дымном воздухе сразу стало как-то легче дышать. Лицо Сарвиемина разгладилось. Хозяйка вышла из оцепенения и вернулась к прерванным хлопотам, убирая остатки вечернего угощения и грязную посуду. Нопи презрительно отвернулся и улёгся, с головой накрывшись одеялом.

            А Каукиварри, словно ничего и не произошло, навалился на Сарвиемина с распросами о летнем лове на реке, о празднике Середины лета и множестве других житейских мелочей. И постепенно под низкий кров жилища Сарвиемина вернулось пропавшее было благодушие, и воцарился покой.

 

*         

Влажные снежные хлопья безмолвно опускались на землю. Закутанные в пушистую кухту, деревья плотной стеной обступали крохотную прогалину, немо взирая с высоты на кособокую хижину, курящуюся бледным дымком и осыпанную белым пухом. Дым невесомо струится вверх и растворяется в светлом мареве над лесными вершинами. Ни звука, ни ветерка.

            Прислонившись спиной к стенке куваса, бросив под себя охапку лапника, у входа сидел, широко раскидав ноги, Атхо, подставляя осунувшееся, болезненное лицо под сыплющиеся снежинки. Снег опускался ему на лоб и скулы, таял и освежал залубеневшую, горящую лихорадочным огнём кожу. Вялой рукой оттопырив ворот и распустив вязки меховой безрукавки, он давал холодному воздуху вольно проникать под взопревшие одежды, освежая исходящее испариной тело. Здесь, снаружи, дышалось гораздо легче, чем в душной тесноте их хижины.

            Он всматривался сквозь тесную череду тёмно-серых стволов и ветвей напротив, где виделось слабое шевеление. Там, не желая прерывать сладкую дрёму, словно покрытые лохмами побуревшей умятой травы огромные болотные кочки, переминались с ноги на ногу запорошенные снегопадом суури. Они тёмными глыбами выделялись на фоне окружающей белизны, притягивая к себе взгляд охотника. Их было трое: две крупных самки и один детёныш, совсем ещё маленький, появившийся на свет ранней весной. Большие, точно стволы деревьев, лихо закрученные желтоватые в сравнении со свежевыпавшим снегом клыки взрослых суури расходящимися дугами торчали в разные стороны; эти-то вот клыки да толстенные ноги суури, заставили убраться куда подальше кровожадных юхти позапрошлой ночью. А иначе б несдобровать... Теперь дождались бы, пока они с Алмори не оклемаются, не ушли б раньше времени. Суури были спокойны. Хотя он мог видеть только троих из них, он знал, что там, за теснящимися елями и лиственницами находятся остальные - десятка полтора, или около того.

            Вчерашний день прошёл как во сне. Даже вспомнить нечего. С утра до ночи провалялись в наспех построенном накануне, прямо после боя, кувасе. Не было сил даже подняться, чтобы растопить снег для питья. Ничего не ели, ни о чём не разговаривали. Лежали, растянувшись на лапнике, горячечными глазами вперившись в низкий свод хижины. Заваленный вход не выпускал тепло – так и вовсе замёрзли бы. Свежие раны начали подсыхать и сделались до крайности болезненными: повернёшься на бок – лопнут, растворятся коросты, снова засочится горячая кровь. Потому и не подымались.

Временами впадали в нездоровое забытье: чудились тогда насмехающиеся клыкастые морды юхти, снова и снова возвращая братьев в пыл ожесточённого сражения. Тогда терялась всякая связь былого и происходящего. В холодном поту пробуждался Атхо от видений и долго не мог понять, где он, жив ли или уже попал в мир усопших; судорожно шарил глазами по стенам и кровле куваса, боясь обнаружить себя в могильной яме. А потом приходило успокоение: какая уж тут яма? Здесь и похоронить-то их некому – значит, живы. И душа невольно наполнялась радостью, простым чувством благодарности к Старику-создателю, который всё ещё даёт возможность жить дальше. Атхо с упоением вдыхал влажный воздух и вновь закрывал глаза: израненному телу требовался покой.

            Несколько неглубоких укусов в разные части тела и ссадины от когтей уже не беспокоили, а вот изодранная кожа на голове да крепко схваченная юхти левая рука болели изрядно. Поутру пришлось даже гной выдавливать из раненого предплечья: едва сдержался, чтобы не закричать, и то слёзы из глаз брызнули. А вот брату, похоже, досталось и того шибче. Рваная рана на боку выглядела страшно: лишённая кожи трепещущая плоть и проглядывающее ребро. Ещё он получил глубокий укус у основания шеи, обильно хлынувшую кровь из которого Атхо насилу сумел остановить, залепив пульсирующие дыры клейкой пастой из жира и трав, что он носил с собой как раз для таких случаев. Весь прошлый день его била крупная дрожь, временами, впадая в забытье, он сдавленно стонал, и Атхо, сам едва живой, приподымал голову и с тревогой вглядывался в облитое испариной лицо брата.