Страница 18 из 32
Этим ясным утром, когда с озера дул свежий и теплый бриз, в город стали прибывать путники. Можно ли считать город живым существом? Есть ли у него глаза? Могут ли шаги пробудить его? Встретил ли Даруджистан этим утром взглядом тех, кто смотрел на него? Путники разные – скромные и важные, ступающие неслышно и так, что, кажется, трясутся кости самой Спящей богини. Или то бьется сердце города?
Увы, увы, у городов нет глаз, как и прочих органов чувств. Камень и гипс, балки, стропила и карнизы, заборы, сады и тихо журчащие фонтаны – все безразлично к утомительным перемещениям жителей. Город не знает голода, не может пробудиться или даже перевернуться в своей могиле.
А значит, дело за пузатым коротышкой, что сидел за столиком в углу таверны «Феникс», вкушая обильный завтрак, – и вдруг замер с набитым ртом, подавившись выпечкой и яблоком в специях. Глаза его выпучились, лицо стало пунцовым, и в следующий миг ошметки еды полетели на стол и прямо на Мизу, мучившуюся похмельем и, к несчастью, оказавшуюся напротив. Вся в пироге, который приготовила накануне, она молча подняла опухшие глаза и устремила испепеляющий взгляд на человечка.
Будь слова необходимы, она бы точно их нашла.
Человечек продолжал задыхаться и кашлять, да так, что потекли слезы.
Подбежала Салти и стала тряпкой аккуратно вытирать Мизу, неподвижно застывшую в почти монументальной позе.
Яростный порыв ветра пронесся вниз по склону вдоль узкой улочки, что шла мимо Умниковой корчмы, взметнул вверх мусор от вчерашних гуляний. В следующее мгновение на безлюдной мостовой с диким ржанием и грохоча копытами, как молот по наковальне, возникли лошади, все в пене. Две, четыре, шесть, а за ними юзом катился огромный фургон. Заднюю часть занесло, и та чиркнула по стене, выламывая штукатурку, навес и окно под ним. С бортов фургона летели люди; он чуть не завалился совсем, но вдруг со страшным грохотом выровнялся. Упавшие из последних сил откатывались в разные стороны, лишь бы не угодить под могучие колеса в человеческий рост.
Лошади неслись дальше, волоча неуклюжую махину под горку, разбрасывая обломки, куски штукатурки и прочие неприглядные вещи. Наконец, упряжка сумела замедлиться и встать – не в последнюю очередь благодаря тому, что на всех шести колесах сработали деревянные тормоза.
Возницу, сидевшего на ко́злах, швырнуло вперед – он пролетел над лошадьми и угодил прямо в тележку с отходами Празднества. Возможно, именно благодаря такой подушке он не сломал себе шею, но сознание все равно потерял. Ноги, торчавшие из кучи мусора, не шевелились.
Помимо обыкновенных обломков, путь фургона был усеян человеческими останками разной степени разложения: влажные, гниющие куски мяса вперемешку с костями, обтянутыми иссушенной кожей. Некоторые ошметки еще шевелились, бились в конвульсиях, будто оторванные лапки насекомых. Из пролома в стене, оставленного задним правым углом фургона, торчала мертвая голова; виднелся только глаз, щека и часть подбородка. Глаз задумчиво закатился, рот дернулся, словно хотел что-то сказать, затем скривился в странной ухмылке.
Тела, что поцелее, потихоньку приходили в себя – только два совсем не двигались; по вывернутым конечностям и шеям было ясно: этим несчастным больше не суждено не то что подняться, но даже вздохнуть.
Из окна второго этажа высунулась пожилая женщина, глянула на разгром внизу и поспешила захлопнуть ставни.
В порушенной лавке что-то загрохотало, потом раздался приглушенный вопль. Люди его не слышали, но на соседней улице завыла собака.
Дверь фургона со скрипом распахнулась. Петли не выдержали, и она загремела о камни.
Чуть поодаль пайщик по имени Фейнт поднялась на четвереньки, осторожно повернула ушибленную голову в сторону фургона. Мимо нее, будто тряпичная кукла рхиви, прокатился мастер Квелл. За ним тянулись клубы дыма.
В поле зрения, пошатываясь, возник Рекканто Илк. Он тупо водил взглядом по сторонам, пока не заприметил покореженную вывеску Умниковой корчмы. Глаза у него загорелись, и он устремился туда.
Фейнт выпрямилась, отряхнула пыль с забрызганной ошметками плоти одежды; на брусчатку с металлическим звоном посыпались чешуйки. Она мрачно оглядела прорехи в своем хауберке, извлекла из одной когтистый палец, повертела в руке и выбросила, а затем направилась вслед за Рекканто.
У са́мого входа в корчму ее нагнала коренастая женщина – Сладкая Маета. Ее шатало, но она тем не менее уверенно схватилась пальчиками за дверную ручку.
Гланно Тарп пытался выкарабкаться из повозки с мусором.
Мастер Квелл огляделся и сказал:
– Не та улица.
Пригнувшись, Фейнт вошла в Умникову корчму, замерла на пороге. В дальнем углу зала послышался шум: Рекканто рухнул на стул, смахивая со стола недоеденную кем-то еду. Сладкая Маета пододвинула еще один стул и плюхнулась рядом.
Из прочих посетителей в корчме были только трое выпивох. Они проводили Фейнт взглядом, она в ответ лишь недовольно закатила глаза
Умник Младший, чей отец открыл корчму в порыве тщеславного оптимизма, которого хватило не больше, чем на неделю, выполз из-за барной стойки, точь-в-точь как папаша, и встретил Фейнт у стола.
Оба промолчали.
Владелец нахмурился и пошел обратно к стойке.
В корчму вошли мастер Квелл с Гланно Тарпом, от которого ощутимо несло мусором.
Четверо пайщиков во главе с Высшим магом и навигатором Тригалльской торговой гильдии собрались за столом. Друг на друга не смотрели. Молчали.
Умник Младший, когда-то влюбленный в Фейнт – еще задолго до появления этих сумасшедших тригалльцев и до того, как девушка с ними связалась, – поставил на стол первый кувшин и пять кружек.
В них тут же вцепились пять трясущихся рук.
Умник молча посмотрел на гостей, вздохнул и стал разливать кислое пойло.
Крупп набрал в рот густо-малинового вина (совет за бутылку, не меньше), покатал, вымывая из бесчисленных расщелин между зубами застрявшие в них куски пирога, и сплюнул на пол.
– Ах… – Он улыбнулся Мизе. – Так гораздо лучше.
– Немедленно расплатись за бутылку, – сказала она. – У меня хотя бы будет повод уйти и не видеть, как ты обращаешься с благородным напитком.
– А что же с Крупповым кредитом? Неужели столь неприятное нарушение поста этим утром обнулило его?
– Нет, жирный свинтус, оскорбления и издевательства копились, пока мне не почудилось, будто я плаваю среди отбросов. – Миза оскалилась. – Отбросов в красном жилете.
– Ай-яй-яй, какой подлый удар! Крупп поражен в самое сердце… – Он снова схватился за пыльную бутылку. – Увы, чтобы ослабить хватку, сжавшую его, он вынужден совершить очередной сладкий глоток.
Миза наклонилась к нему.
– Выплюнешь – сверну шею.
Крупп спешно проглотил вино и снова закашлялся.
– Что за утро! Крупп опять чуть не задохнулся! Пироги предзнаменования и вино возмездия!
На втором этаже, а затем на лестнице послышались тяжелые шаги.
– Вот и наш малазанский спаситель! Молоток, драгоценный друг Круппа, сумеет ли Мурильо, сладкоокий Принц Разочарования, в полной мере восстановить силы? Иди же сюда, присядь и раздели со мной глоточек браги. Миза, красавица, не добудешь ли кубок для Молотка?
Глаза хозяйки сузились до щелок.
– Может, и для тебя тоже?
– Прелестное предложение!
Крупп обтер горлышко бутылки своим запачканным рукавом и широко улыбнулся Мизе.
Та поднялась и молча ушла.
Целитель со вздохом опустился на стул и, закрыв глаза, стал растирать себе лицо, круглое и бледное. Закончив, оглядел пустой зал.
– А где все?
– Твоего давешнего спутника Крупп отослал восвояси с уверением, что ты здесь будешь в полной безопасности. Уже рассвет, друг мой, а точнее, утро бодрым шагом наступает ему на позолоченные пятки. Корабли пристают к причалам, с грохотом ложатся трапы, создавая мосты между этим и тем миром. На дорогах возникают непредсказуемые повороты, откуда выезжают замысловатые устройства, разбрасывая во все стороны куски плоти, подобно черным семенам разрушения! Укрытые капюшонами глаза изучают приезжих, над озерной гладью кричат птицы, собаки отчаянно чешут себя за ухом… А вот и Миза со своими лучшими кубками! Мгновение, пока Крупп вытряхнет из них паутину, панцири насекомых и прочие свидетельства великой ценности этих сосудов. Вот, а теперь расслабимся и понаблюдаем, как Миза до краев наполнит наши чаши. Итак…