Тыквенный пирог

Автозаправка — место не хуже и не лучше других.

Я потянулся, хрустнул пальцами, одернул на себе доломан, пропахший дешевой быстрой едой и машиной, и закрыл глаза. Нити вселенной льнули под руки сами, ластились, подставляли спинки, так и норовя зацепиться и дернуться самим, стоит мне только вдохнуть.

А, в конце концов, почему бы и нет? Дублин, жди меня снова! Я уже иду.

Я дернул за нити путей — и пришел.

IX

До дрожи знакомая свежесть трав обняла меня и уволокла в свой мир. Я раскинул руки и, смеясь, развалился на склоне холма, куда сам себя только забросил прямиком из Калифорнии. Ха! Транс-атлантический перелет за полминуты, как вам такое?! Он стоил мне зуда в ладонях и легкой дрожи колен, но я был доволен, как кот. Оно того стоило.

Где-то далеко раздался смех, словно дружеский ответ мне. Смех, скрип колес, конское ржание — точно, пэйви, мои любимые странники. Им приписывают то же, что и мне порой. Они не прячут свою рыжину и веселый нрав, и легки на подъем, а еще они любят, как никто другой из смертных, холмы зеленой Ирландии — потому что это и есть их дом, другого им не дано.

Я зарылся поглубже в травы, блаженно сощурился и принялся напевать мелодию, которую тут же подхватил скрипач, сидящий в повозке. Он не догадывался о моем присутствии и не мог слышать, но так уж устроены местные ветры, такие уж здесь происходят вещи.

Пэйви проезжали стороной, и я задремал, убаюканный, и мне приснился кое-кто любопытный, такой, что я даже не позабыл его лица, когда проснулся.

Вообще-то, по правде говоря, в какой-то момент теряешься среди людей и так и не выбираешься обратно. Они становятся все на одно лицо, словно теряют значение, становятся все одинаковыми — одним и тем же набором вопросов и обрывков воспоминаний. Я теперь говорю с каждым, словно знаю его с самого сотворения мира, и, уходя, встречаю его в следующем же путнике. И так и этого путника узнаю, видя впервые, и не прощаюсь с ним, чтобы расстаться навсегда и тут же встретить снова ту же суть, но с другим лицом. Они не замечают. А если замечают — то не обижаются.

Рэйчи сейчас, должно быть, в своем замке. Шуршит шелковым шлейфом или страницами журналов про Капитана Америку? Не могу сказать, что соскучился. Я и скучать давно уже перестал. (Но надо бы, конечно, ее повидать).

А вот лицо, что мне приснилось, куда интереснее.

В обрамлении темных волос, убранных в косу воина, он смотрит исподлобья, ловкий, как сама смерть, и убивает легко и искренне. Мне показалось сперва, что он пьян, но после я понял — всего лишь весел. От него веяло Хаосом, тем самым, который мне как лед, приложенный ко лбу душным днем. Он, строго говоря, и был сам этим Хаосом, просто собранным, как бы спрессованным в тело, подобное человеческому. Невысокий, сильный, опасный.

Он увидел, что я подсматриваю за ним, и клыкасто мне ухмыльнулся.

Я смотрел словно на фамильный портрет, искаженный поколениями династии и лестью художника. А он смотрел на меня, ухмылялся и не давал прочесть себя по глазам — забил на человечность в пользу своей природы. (Молодец).

Когда солнце меня разбудило, я уже знал, что господин Хаос попытается найти меня. А я — его, сразу, как только смогу. И это будет чертовски, просто дьявольски интересная встреча.

X

Я чувствовал, как он идет по моему зеленому острову, слышал его, словно он крошил под ногами весенний лед. Хаос отмечал свой путь, словно на карте, и я мог продолжать греться в гостиной у камина, зная, что и он, и мои любимые холмы еще живы.

Спустя неделю я, в очередной раз прикрывая глаза и вслушиваясь в его поступь, уловил в ней что-то новое. Он сиял голубоватым огнем, знаком мне до дрожи и до боли. Тут же на языке появился вкус кофе с американской автозаправки, в картонном стаканчике, да перед самым рассветом… Рэйчи. Привет, сестренка, как ты?

Не иначе как паршивец заходил к ней в замок, на который когда-то давно (или буквально вчера, зависит от того, какой счет тебе милее) нас вывели три карты Таро, Повешенный и дядина театральная смерть.

Я поднялся, хотел было хрустнуть затекшей спиной, но она, как всегда, отозвалась только раболепным желанием услужить. Я хмыкнул.

Кажется, пора встретиться с этим маленьким бунтарем, пока он не добрался до других моих тайников, а то, не ровен час, и до старины Джека. Или до тех мальчишек — им и так хватает друг друга, их собственной войцы, защиты, мести, парадов и атак…

Мне давно не было так любопытно!

========== Первая половина главы 4. В гостях ==========

Пэйви издали углядели и воина, и жреца (но жреца, надо сказать, заметно раньше), и принялись махать им руками, приглашая к себе. Скрипач заиграл что-то от души, веселое, дорожное, древнее. Они подошли.

— Привет, веселый народ! — крикнул Лакс, разом становясь на десяток лет моложе. Они действуют так на всех, эти пэйви, ирландские бродяги.

— Привет, жрец! — ответили ему. — Привет, друг жреца. Садитесь, — и какая-то веселая девчонка с рыжими-рыжими, словно само пламя, волосами похлопала по повозке рядом с собой. Ее яркая юбка развевалась на ветру, а улыбка сияла ярче солнца. Ирь и Лакс охотно приглашение приняли.

И все. Кто-то дал им чипсов в хрустящем пакетике, кто-то сунул в руки по бутылке пива. Жрецы не раз спасали этот народ, а кто друг жрецам — тот и друг пэйви. Все было просто в зеленых холмах, когда скрипят повозки, ржут лошади, играет скрипка и вот-вот отплясал свое Бельтайн.

Вечером кто-то тронул Ирьиллина за плечо, и он обернулся сначала бездумно, не позаботившись придать лицу огонек человечности, но тот, кто звал его, не отпрянул и не вздрогнул. Ирь не спеша влез в маску и только потом вполголоса отозвался:

— Чего? Я в твоем распоряжении, дружище.

Тот тряхнул головой. Молодой, как все они, даже те, которым минуло полсотни лет, красивый, как все они, живой и горячий, как все они.

— Во-первых, Лу хотела знать, кто ты такой, если не человек и не демон (многозначительная пауза, предназначавшаяся для ответа). Ты знаешь, Лу, красавица Лу, это та, которая пригласила вас сесть и ехать с ней.

— А во-вторых?

— Тебе передают привет из самого Дублина, — паренек хмыкнул, — с другой стороны. Сейчас тот человек просит звать его Томми, но я опять не уверен, вообще правда ли он…

— Почему не демон?

Парень рассмеялся, словно над детской загадкой.

— Легче легкого. Жрец.

Взлетевшая на лоб бровь.

— Жрец?

— Он изгнал бы тебя.

И Ирьиллин расхохотался, заливисто, безудержно, почти истерично. Его собеседник не знал, над чем тот хохочет, но присоединился к нему уже мгновение спустя, запрокидывая голову к небу и открывая красивую шею, усыпанную родинками.

Из ночи, дышавшей скрипом дерева, смешением наречий и ирландским виски, вынырнул Лакс. Пошел рядом с повозкой, оперся рукой и запрыгнул через край, немного тяжеловато по сравнению с тем, как сделал бы это Ирь, но восхитительно для человека. На его щеках и скулах горели поцелуи.

— Лу, говоришь? — жрец, кажется, запыхался. — Слушай, она правда хочет тебя видеть.

Лакс помолчал, глядя в спину подорвавшемуся с места парню, и потом закончил ворчливым «и только тебя», а Ирьиллин снова расхохотался.

Так они ехали на повозке в караване пэйви, смеялись или молчали, говорили вполголоса или роняли выкрики в ночную тишь. Никто вокруг не знал ничего ни о Святом Граале, ни о кричащем человеческим голосом камне, ни о колдунье, стерегущей некий волшебный котел. Зато они знали все о танцах под звездами и тысячу историй, над которыми можно хохотать и плакать, которые разобьют вновь и соберут твое сердце.

Ирь так и уснул, кажется, посередине какого-то рассказа, когда позади него хихикали проснувшиеся подростки. Лакс фыркнул, но набросил на него валявшуюся там же попону. Воины — они такие. Жизнь или смерть, сон или явь, день или ночь. Жрецы же привычно блуждали по сумеркам и предрассветной зорьке, и то, что они думали о такой черно-белой жизни, никто не знал.