Страница 407 из 412
- Мессир, клянусь Топазом Владычицы Силы, я и не забывал об этом! Просто… Хорошо, пусть так, нас всех ждёт неминуемая погибель от пришествия великого и ужасного Тёмного… Простите, запамятовал… Избранника?
- Наследника.
- И что, от нас теперь ничего не зависит, а всё, что остаётся – дожидаться, когда земля под ногами провалится и вся вселенная полетит в Бездну?
Слова первого мракоборца звенели еле сдерживаемым гневным негодованием, кожу на вытянутом бледном остроносом лице словно стянуло, а сизо-сиреневые очи, нахмурено смотрящие исподлобья, сузились и потемнели.
- Нет, мой доблестный коллега, конечно, мы не будем сидеть сложа руки.
Архимаг подошёл к предводителю мракоборцев вплотную.
- Ты слишком узко и просто представляешь себе невообразимо сложные явления.
- Не понимаю, о чём вы.
- А что, если Мессия Тьмы – не кровожадный истребитель всего живого и опустошительный разрушитель, а особый механизм самоочищения Мироздания? Как бы так попроще объяснить тебе… - Оливэастор умолк, обдумывая ассоциативный образ. - Представь, что змее нужно сбросить шкуру… и она не может это сделать сама… без особого… инструмента. - Лорд-маг сделал акцент на последнем слове.
По виду Эпсидамона было понятно, что он не улавливает сути объяснения.
- И это всё равно неизбежно случится, рано или поздно. Во имя обновления и очищения. Как щёлочь разъедает ржавчину, очищая металл от её тлетворной накипи, так и воинства Тёмного Наследника огнём и кровью очистят Мироздание от запрудившей его просторы гнили и скверны. Я не настолько безумен, тщеславен и самонадеян, чтобы надеяться остановить наследника Фелиорна. Для всех нас будет большой удачей просто уцелеть в надвигающемся шторме, но, несмотря ни на что, я верю в счастливую звезду нашего народа, на заре времён удостоенного чести быть избранным Матерью Мудрости и Познания, избранным и призванным, но в итоге отвергнутым.
Люминесценция яблочно-салатновых радужин архимага приобрела невыносимую яркость. Услышанное казалось слуховой галлюцинацией.
- Милорд… Простите… ЧТО?!
Слова Великого Мастера показались, крамольными, еретическими, наполненными безумным, чудовищным, немыслимым кощунством. Боевому магу показалось, что у него земля из-под ног уходит. Логика Великого Магистра с ног на голову переворачивала все краеугольные тезисы кредо командора. Он просто не мог, в принципе не был способен обозреть этот феномен под углом зрения своего патрона, настолько оно противоречило всему, на чём зиждилось его самосознание и мировоззрение, в координатах которых функционировал его рассудок. В душу потекли ледяные липкие струйки чудовищного подозрения, немыслимо невероятного по своей сути, что старый добрый милорд мэтр мессир Оливэастор Готтелфирт просто тронулся рассудком или… Нет, даже саму мысль об этом Эпсидамон Лэофорн пресёк в корне – ведь, если это правда, у королевства светлых эльфов и всех его обитателей не будет ни малейшего шанса на спасение.
В этот момент оглушительно пророкотал раскат грома, и из эпицентра клубящегося мрака в острие калетты бриллианта-мегалита ударила мощнейшая молния, росчерк которой был необычайно толстым, словно ствол молодого дерева.
По граням алмаза зазмеились ветвистые разряды небесного электричества, отсветы которых заставили гигантский самоцвет заиграть хрустальными бликами. Они полностью скрыли поверхность алмаза, а затем переметнулись на его малые копии в руках статуй магов.
Смотровую площадку Снамум Плаэлэу будто волной девятого вала накрыло сплошной пеленой вспышек искристого белого пламени. В этот момент она напоминала гигантский столб, на вершине которого затанцевал огромный костёр из молний, образовав подобие колоссального факела.
Наблюдавшие это грозное зрелище эльфы восприняли его как зловещее знамение, ниспосланное им небесами знаком грядущих суровых испытаний.
***
С моря дул порывистый бриз, холодный и сырой. На небе бело-тенистым пушистым покрывалом, скрывая солнце, висела прерывчатая пелена густых пушистых облаков. Где-то там, за горизонтом, она прерывалась и на серо-свинцовую поверхность воды призрачными столпами изливались потоки золотистого солнечного света. Стайки белых полярных чаек, прилетевшие на зимовку на южное побережье Моря Айсбергов из вечной мерзлоты приполярных ледников крайнего севера, с жалобными криками носились в небе, маневрируя во встречных потоках воздуха. Седые холодные морские воды мерно накатывали на скрытые наледью прибрежные скалы, медленно, словно нехотя откатываясь, вздымаясь вверх пенистыми разрывами брызг. В пределах видимости в прибрежных водах дрейфовало несколько небольших айсбергов, напоминавших выглядывающие из воды одиночные моляры, будто гротескный символ свирепого оскала суровой северной зимы.
На пике высокой скалы, клином вдающейся в море, стояла одинокая девичья фигура.
Гибкий стан её, словно молодая берёзка, стройный и изящный, укрывало серое ситцевое платье до пят, невзрачное и бесформенное, которое могло бы сойти за нищенское рубище, если бы не имело чистый и опрятный вид. За спиной её спутанными прядями развевались подхватываемые порывами дующего с севера холодного ветра длинные медово-русые волосы. Из божественных бархатисто-голубых глаз, по щекам стекали ручьи горячих чистых слёз.
В руках она держала потрёпанный лист пергамента, убористым почерком испещрённый ветвистыми росчерками строк. Во многих местах чернила от попадания капель слёз поплыли, местами размыв руны до неузнаваемости. Но это не останавливало красавицу. Она прижимала к губам потрёпанный кусок пергамента, и что-то горячо шептала в порыве озарения великим счастьем, чистым, безмятежным и долгожданным.
- Спасибо… Спасибо тебе, Великая Мать Вентола, что откликнулась на мои молитвы. Я ждала этого… Так ждала! О, Эрегинд, милый мой Эрегинд!
Она долго ещё стояла там, на краю отвесной скалы, словно колеблющийся самоубийца, намеревающийся, но всё никак не решающий исполнить свой чёрный замысел. И она молилась, пламенно и горячо, прося свою богиню, чтобы её любимый живым и здоровым вернулся с войны, чтобы учёба и испытания не продлились излишне долго, и о даровании счастливого брака и многочисленного потомства.