Страница 276 из 412
Перед внутренним взором кристаллами аметиста наяву вспыхнули злорадные очи демона, в душе раскатистым громом зазвучал его мрачный злорадный смех. Из глаз градом брызнули слёзы, но это не помешало различить на мездре шкурки кошмарное послание неотвратимого рока, вместо чернил нанесённое растёкшейся кровью:
- ПАЛЛАДИЭЛЬФ И АЭРДОННЕ СЛЕДУЮЩИЕ.
Он сразу осознал, что это значит. Шкурка Таоя выпала на снег из ослабевших, вмиг заледеневших рук.
Эрегинд забыл о маме, папе, сестре, Таое, Нуисто, любимой и обо всём на свете вообще. Тень смертного страха затмила сердце - и всё его естество без остатка поглотил леденящий ужас неотвратимо надвигающейся трагедии.
- НА-А-АЛИ-И-И-И!!!
Сознание захлестнула волна безумия. Взор застила кровь.
Не замечая преград и не чувствуя земли под ногами, страдалец бешеным вепрем ринулся сквозь лес.
***
Рыдания мало-помалу отступали, истерика сменялась меланхолией и апатией.
Ганоокен Аэрдонне вела дочь домой, крепко обхватив за бок под мышкой, а та, совершенно по-детски уткнувшись лицом ей в плечо, тихонько хныкала. Мать ничего не говорила – она и представить себе не могла, что значит потерять жениха, с которого любила с детства, поэтому даже не пыталась подобрать слова утешения.
- Мы всегда будем любить тебя, моя дорогая, что бы ни случилось, и разделим твоё великое горе. Не будет нам счастья, если ты несчастна.
Ганоокен была мудрой женщиной и просто подставила раздавленной горем потери дочери своё надежное плечо, и в прямом, и в переносном смысле.
- Нали, смотри под ноги. Мы уже почти дома.
На пороге дома мать привела дочь в чувство и помогла преодолеть ступени.
- Держись за наличник, а я отопру дверь.
Двукратный лязг трения металла о металл ключа и замочной скважины прозвучал клацаньем челюсти голодного зверя, если бы у него были стальные зубы.
- Спасибо, одиэнне, я чувствую себя намного лучше.
- Раздевайся, дорогая, и иди к себе в комнату, а я пока приготовлю целебный отвар. Сейчас тебе больше всего нужен покой.
Её лучистые серо-голубые глаза, подобные самоцветам-целестинам, светились любовью, нежностью и сочувствием.
Наинлит вздрогнула и обернулась. Девушка выглядела потерянной и отрешённой, но это настроение мгновенно сменилось печалью, в глазах блеснули слёзы.
- Одиэнне!
Она распахнула объятия и сделала шаг навстречу матери.
Ганоокен тяжело переживала горе дочери, воспринимая её трагедию как свою собственную. Конечно, она не могла сдержать слёз, синхронно с дочерью разразившись рыданиями.
Одновременно двинувшись навстречу друг другу, эльфийки обнялись в аффекте безутешной скорби.
- Девочка моя, я с тобой, держись, крепись, только не теряй себя, не сдавайся. Да не погаснет в твоём сердце свет надежды. А мы… мы с отцом поможем тебе пережить это страшное горе. Я здесь, я с тобой. - Тихо шептала Ганоокен, обливаясь горючими слезами.
А вот лик Наинлит претерпел разительную перемену, загадочную и зловещую. Едва схлынули первые слёзы, а дорожки от них не успели просохнуть, маска страдания покинула её лицо, сменившись непреклонной решимостью.
- «Я знаю, милая мама, ты никогда не сможешь ни понять, ни простить меня. И я не прошу об этом. Я всё решила. Окончательно и бесповоротно. Без милого мне не жить. Если он покинул меня – я уйду вслед за ним. Мы поклялись друг другу в вечной любви, если не на земле – то на небесах. И я не нарушу данной клятвы». – Так думала в этот миг несчастная девушка, не в силах высказать всё это матери, даже шёпотом.
А вслух сказала:
- Я люблю тебя, мамочка.
Девушка приподняла правую руку и разжала ладонь. В ней оказался маленький, с вишенку, стеклянный шарик с толстой четырёхгранной иглой с отверстиями, заполненный непрозрачной тёмно-бурой жидкостью.
- И я тебя тоже, солнышко!
Ганоокен сотрясало от рыданий.
- Прощай, одиэнне.
Наинлит резким коротким тычком вонзила иголку в шею на затылке матери и задержала на миг в вертикальном состоянии, дав экстракту макового семени влиться ей в кровь.
- Прости и прощай.
- Что…
Ганоокен попыталась отстраниться, её тело напряглось на миг, но сразу же обмякло: Нали держала крепко, а концентрированный снотворный эликсир подействовал моментально, подарив женщине крепкое беспробудное забытьё до утра следующего дня. Если бы она наперёд могла знать, что ей предстоит узнать при пробуждении, то предпочла бы не просыпаться: Наинлит была её единственным ребёнком.
Девушка бережно перенесла мать в кресло у окна. В широко раскрытых глазах Ганоокен застыли шок и ужас. Наинлит закрыла их и поцеловала мать в лоб, отчего её лик смягчился и засиял светом блаженного вдохновения.
С таким видом она и вошла в свою комнату, зашторила драпированные портьеры из кремового атласа, и присела на край кровати, даже не сняв траурный наряд.
Так уютно и красиво вокруг. Роскошные паласы с изысканным растительным орнаментом на полу, стены украшают тканые гобелены с сакральными сценами и расписные панели из яворовой древесины.
Ничто не может спасти душу, не желающую связывать себя с бренным миром. Без любимого бытие Наинлит полностью теряло и цель, и смысл, и содержание.
Глаза девушки прояснились, взгляд стал осмысленным, вновь наполнившись непреклонной решимостью. Сняв с пузырька вставку с иголкой, она резко поднесла флакон к губам и залпом выпила содержимое, мгновенно заснув.
Смерть настигла самоубийцу через три сонанты. Лошадиная доза крепчайшего эликсира семян мака так и действовала – одна капля погружала в долгий целительный сон, от двух-трёх можно было проспать сутки напролёт, а уже пяти хватало для полной остановки сердца.
Морок предсмертного забытья затмил рассудок, и красавица рухнула навзничь, широко раскинув руки в стороны, её красно-рыжие волосы, цвета закатного пламени, густой волной разметались по покрывалу из полуночно-синего бархата, а в сапфировых очах погас свет, навеки устремившись в пустоту.