Наследница Дестроера

- Что?

- Я не могу! - он задохнулся.

Чиун нахмурил лоб.

- Я не могу этого себе представить! Как ни стараюсь - не могу! Не получается! Я целый год денно и нощно только о том и мечтал. Я точно знал, как это будет выглядеть, какой будет запах и вкус, а сейчас даже эту мечту свою не могу вызвать в памяти.

Римо зарылся лицом в ладони. Чиун вошел внутрь и в позе лотоса опустился рядом со своим воспитанником. Он ждал.

- Почему, Чиун? Почему у меня не получается это вообразить? Это единственное, что у меня осталось!

- Потому что ты знаешь, что это была только мечта, а теперь ты от нее пробудился.

Римо поднял глаза. Впервые после похорон на его лице отразились какие-то чувства. Это была мука. Глаза его стали похожи на старые монеты тусклые и невообразимо печальные.

- У меня было столько планов, Чиун! Моим домом должно было стать Синанджу. Никакого Смита, никакого насилия. Все должно было уйти в прошлое! Разве я не могу быть счастливым? Хоть один только раз! Напоследок! После всего дерьма, через которое я прошел.

- Римо, позволь мне тебе кое-что объяснить, - тихо сказал Мастер Синанджу. - То, что ты называешь дерьмом, - это и есть жизнь. Жизнь вечная борьба. Неужели ты думаешь, что такой человек, как ты, может быть счастлив, живя мирно в убогой деревушке в окружении отсталых крестьян? Нет! Это не для тебя! И не для меня. Как ты думаешь, почему я уже двадцать лет живу в Америке? Мне что, нравится дышать выхлопными газами? Жить - означает бороться. Продолжать жить - значит принять вызов.

- Моя жизнь кончена, - сказал Римо.

- Ты - самое замечательное воплощение человеческих возможностей нашего времени! После меня, конечно. А говоришь, что твоя жизнь кончена. Твой удел - не я, не Ма Ли, даже не Джильда и не малышка Фрея, ты заслуживаешь куда большего! Ты ведешь себя так, словно жизнь прожита, тогда как она только-только начинается.

- Я вырос в детском доме. Самой большой моей мечтой всегда было иметь семью, которую я смогу назвать своей. Я бы бросил Синанджу ради того, чтобы жить нормальной жизнью обычного человека - иметь свой дом с белой оградой, жену и детей.

- Нет, не бросил бы. Ты так говоришь, но в глубине души ты этого не думаешь.

- Откуда тебе знать, что я думаю?

- Я знаю тебя. Может быть, даже лучше, чем ты сам себя знаешь.

- Такая скромная мечта... - сказал Римо. - Почему она не может стать явью?

- Помнится, когда я женился, - стал рассказывать Чиун, - я тоже был полон подобных устремлении. Я женился рано, и моя жена, хоть и была красоткой в день свадьбы, преждевременно состарилась и стала сварливой бабой. Я тебе не рассказывал о своей жене?

- Рассказывал. И у меня нет желания слушать это еще раз.

- Это плохо. Но я тебе все равно расскажу. Раньше я рассказывал тебе об уроках Мастеров прошлого - Вана, Куна, малыша Джи. Но я никогда не рассказывал тебе об уроке Мастера Чиуна.

- А вот и нет: я это все знаю наизусть, - с досадой произнес Римо.

- Сделаю вид, что не расслышал, - сказал Чиун, и в голосе его зазвучали визгливые нотки, как обычно случалось, когда он вещал об уроках старых Мастеров Синанджу. - Я всегда говорил тебе, что моя жена была бесплодна и, не имея наследника, я вынужден был обучать технике Синанджу сына свояка по имени Нуич.

- Да, - перебил Римо. - И Нуич занялся самостоятельным бизнесом, не отсылал в селение никаких гонораров, и таким образом ты остался без ученика. И хотя я был всего лишь белый и не умел даже ровно держать руку, ты удовольствовался мною. Вдвоем мы позаботились о Нуиче, но он успел воспитать Перселла, так что на сегодняшний день мы опять стоим перед проблемой самозваного Мастера, только с лица он другой. Я ничего не пропустил?

- Весьма красноречиво! - колко бросил Чиун. - Но я никогда не рассказывал тебе всего до конца. О том времени, когда у меня появился сын. Сейчас расскажу.

- Валяй. Я никуда не спешу, - безучастно отозвался Римо, но в его голосе Мастер Синанджу уловил первые нотки заинтересованности.

- У меня родился сын, его назвали Сонг. Хороший мальчик, поджарый, с гладкой кожей и умными глазами. Я, естественно, взялся за его обучение. Годы шли, и сердце мое все больше наполнялось гордостью: он с успехом овладел дыхательной техникой, затем - первыми упражнениями. Он схватывал все на лету, и чем быстрее он овладевал Синанджу, тем больше я усложнял программу занятий.

- Что-то мне это напоминает... - заметил Римо.

- О, ты не подумай только, что тебе приходилось так же тяжело. Я, конечно, учил тебя со всей строгостью, но в сравнении с моим покойным сыном Сонгом ты просто прохлаждался. Если честно, с Сонгом я перестарался. Я никому этого не говорил, но я по сути убил своего сына.

- Ты? Какой ужас!

- Нет, я не убил его ударом или пинком. Я не проливал его кровь. Я убил его своей гордыней. Был первый весенний день, и селяне запускали бумажных змеев, приветствуя наступление весны. Мой сын тоже хотел пускать змея. Ему тогда было всего восемь. Впереди у него было девятое лето, но этому лету суждено было превратиться в черную ночь - хотя никто не знал, что в тот день я вырвал у него из рук его змея и потащил его к горе Пэктусан.

Мы стояли у подножия горы, и я сказал ему: "Если ты в самом деле сын моей жены, ты должен взойти на гору в один день". И сын мой ответил: "О отец, я не смогу! Она слишком высокая, а руки у меня еще маленькие".

И я сказал ему: "Мастер Го залез на гору Пэктусан, когда ему было девять. До него никому из Мастеров не удавалось этого сделать раньше двенадцатилетнего возраста. В тебе я вижу будущее величие, и если ты не хочешь меня разочаровать, то взберешься на гору, не достигнув девяти лет. Вперед!"

Мастер Синанджу задумчиво расправил полы своего траурного кимоно и, помолчав, продолжал:

- Он неохотно начал восхождение. Я остался ждать его на талом весеннем снегу. Я знал, что с первого раза у него не получится, но твердо решил добиться того, чтобы он в конце концов одолел эту гору. При необходимости я был готов каждый день приводить его сюда, не будь я Чиун! Так я решил.

- И у него ничего не вышло?

- В первый день, - ответил Чиун, - я следил за ним взглядом, пока он не превратился в маленькую точку на белом снегу и не пропал в тумане. Он забрался очень высоко. Но я знал, что он все время приближается к вершине время от времени у него из-под ног обваливался снег. Я помню, какой гордостью наполнилось мое сердце. Но время шло, а мой сын все не спускался. Я ждал, будучи уверен, что раз он дошел до вершины, то уж спуститься точно сумеет. Я был упрям. Солнце село, а рассвет застал меня на том же месте упрямого молодого человека. Я ведь был тогда молодой. И когда наутро сын мой так и не вернулся, я сам полез в гору, вознамерившись как следует отругать его за недостаток воли.