Страница 102 из 214
Когда зимние ветры скуют волны горного озера, скуют их в бурную ночь и оденут поверху льдом, взору раннего зверолова покажется, что все еще катятся белые гребни.* Он ожидает услышать всплески неравных валов. Но безмолвно сверкают они; лишь ветви и комья травы, их устлавшие, свистят на ветру над седым морозным гнездовьем своим. Так безмолвно сияли поутру волны Морвенской рати, когда каждый воин смотрел из-под шлема на холм короля, на покрытый облаком холм Фингала, где он ходил среди клубов тумана. Временами смутно виделся им герой во всеоружии. Война поднимала за мыслью мысль в его могучей душе.
* Составляя примечания, я почитал своим главным долгом разъяснять творения Оссиана, а не исследовать их критически. Первое - это моя область, коль скоро я лучше других знаком с ними, второе же приходится на долю других. Замечу, однако, что к сочинениям кельтского барда не следует прилагать все правила, которые Аристотель извлек из Гомера; вместе с тем не следует ставить под сомнение право Оссиана на ерораеа [эпическую поэму (греч.)], даже если он в чем-то и отличается от греческого поэта. Необходимо принять во внимание различия в народных нравах. По своему духу греки и кельты нимало не походили друг на друга. Первых отличали живость и словоохотливость; вторым была присуща мужественная сдержанность. Соответственно мы находим, что сочинения Гомера и Оссиана в общем отмечены противоположными чертами их народов, а потому неуместно сопоставлять minutiae [подробности (лат.)] их поэм. Существуют, однако, общие правила ведения эпической поэмы, которые, коль скоро они вытекают из ее природы, являются всеобщими. И в них оба поэта очень похожи друг на друга. Это сходство, которое не могло возникнуть из подражания, имеет большее значение для самой сущности ерораеа, чем все правила Аристотеля, вместе взятые.
Действие поэмы приближается к трагической развязке. В предыдущей книге Оссиан должным образом подготовил великолепное описание, открывающее настоящую книгу; это служит доказательством того, что кельтский бард более искусно разрабатывал свою тему, чем иные из тех, кто буквально копирует совершенный образец Гомера. Переход от трогательного к возвышенному осуществляется легко и естественно. Пока ум не откроется для первого, он едва ли сможет правильно воспринять второе. Нежные и чувствительные сцены в седьмой книге образуют своего рода контраст к более величественным и устрашающим образам восьмой и соответственно возвышают их.
Сравнение, открывающее книгу, пожалуй, самое пространное и подробно описательное из всех, какие содержатся в творениях Оссиана. Образы в нем знакомы лишь тем, кому случалось жить в холодной горной стране. Они часто видали внезапно замерзшее озеро, усеянное высохшей травой и ветвями, которые ветер приносит с гор, образующих его берега, но я полагаю, что немногие из них разделяли мысли древнего барда, предпочитавшего зимнюю природу цветущим долинам мая. _Мне_, - говорит он, - _верните мои леса, расточающие листья по ветру; пусть внизу простирается озеро с его замерзшими волнами. Приятен мне ветер над колючим льдом, когда полный месяц встает в небесах и горный дух громогласно ревет. Прочь, зеленые долы мая; пусть девы о них мечтают_, и т. д. Так говорит этот поэт зимы, но то, что он добавляет дальше, позволяет думать, что не одни лишь картины зимней природы восхищали его, потому что с большим чувством вспоминает он _озаренный дубом чертог вождя и силу чаш ночною порой, когда снаружи гуляет ветер_.
Если сравнение с замерзшим озером дает наглядное представление о спокойствии и молчаливом ожидании облаченного в доспехи войска перед приходом короля, то образ волн, внезапно вздымающихся вокруг духа, также удачно передает бурную радость Фингалова войска при появлении героя. Некий древний бард, ощутивший красоту этого места, удачно подражал ему в поэме о шотландском короле Кеннете Мак-Альпине. Я уже цитировал это произведение в примечании к предыдущей книге. Ночью Кеннет тайно удалился на холм, находившийся по соседству с его войском, а когда вернулся на другое утро, говорит бард, _он был подобен призраку, что возвращается в свою тайную бухту. Он стоит в одеянии ветра. Волны вздымают свои ревущие головы. Их зеленые спины трепещут вокруг. Скалы отзываются на их ликованье_.
И вот король является воинству. Сперва показался меч Луно, копье постепенно возникло из облака, но щит неясно еще виднелся в тумане. Когда же предстал им сам король и седые влажные кудри его распустились по ветру, каждый воин вскричал и двинулись все племена. Они собрались вокруг короля, сверкая щитами гулкозвучными. Так вздымается синее море вкруг духа, сошедшего в вихре. Путник слышит далекий звук и выглядывает из-за скалы. Он смотрит на бурный залив, и мнится ему, что он видит облик неясный. Снуются тяжкие волны, их спины покрыты пеной.
Вдали от других стояли сын Морни, отпрыск Дутно и бард Коны. Мы стояли вдали, каждый под древом своим. Мы избегали взоров владыки: мы не добились победы на бранном поле. Малый источник струился у ног моих, я касался копьем его легкой волны. Я касался ее копьем, но душа Оссиана была далеко. Мысль за мыслью в ней мрачно вздымалась, исторгая тяжкие вздохи.
"Сын Морни, - сказал король, - Дермид - охотник на ланей, отчего вы мрачны, как два утеса, из коих сочится влага? Нет гнева в душе Фингала на вождей его ратных. Вы - сила моя на войне, свет моей радости в мирные дни. Мой голос, бывало, ласковым ветром тешил ваш слух, когда Филлан готовил свой лук. Нету здесь более сына Фингалова, и не время теперь для охоты на скачущих ланей. Но почему же щитов крушители мрачно стоят от всех вдалеке?"
Величаво они подошли к королю; они видели, как он повернулся к ветру Моры. Слезы его лились о синеглазом сыне, что спал над потоком в пещере. Но при виде их он лицом прояснился и молвил широкощитным вождям.
"Пред вами Кроммал с лесистыми скалами и туманной вершиной, где сражаются ветры и низвергается ревущим потоком синий Лубар. Позади по тихой долине оленей вьется прозрачный Лават. В одной из скал чернеет пещера, над ней обитают орлы сильнокрылые, пред нею шумят под ветром Клуны дубы широкоглавые. В той пещере живет осененный кудрями юности Ферад-арто, синеглазый король, сын широкощитного Карбара из оленьего Уллина.* Он внемлет речам седовласого Кондана, что склоняется в темном убежище. Там он внемлет ему, ибо враги поселились в гулкозвучных чертогах Теморы. Иногда он выходит под покровом тумана стрелами скачущих ланей пронзать. Когда же солнце озирает поле, ни на скале его не видать, ни у потока! Он убегает племени Болги, что поселилось в чертоге его отца. Скажите ему, что Фингал подъемлет копье и, быть может, погибнут его враги.