Шантаж

- Найти-то нашли. Только вот... не задержали, - Знаменский звякал ложкой, размешивая чай. - Он в оркестрике духовом подхалтуривал на похоронах. Знали?

- Нет.

- Бухал в барабан.

"К чему это все? Раз упустили. Его, что ли, в Домодедове ловят? Глупость какая".

Знаменский допил чай, встряхнулся и взялся за городской аппарат:

- Это, видимо, Настя? С вами говорит следователь Знаменский. Там у вас наши сотрудники, будьте добры кого-нибудь из них... Да, Знаменский. Ну что вы там?.. Правильно. А как ведет себя Антонина Валериановна? Следовало ожидать... Да, как смогу, приеду.

Миркин сидел совершенно неподвижно, но лицо его Пал Палыч "читал" без труда:

- Хочется спросить, почему там наши люди?

- Наверное, засада, - равнодушно буркнул Миркин.

- Зачем?

- Н-ну, может, купца моего надеетесь подстеречь...

- Он вас навещал? - иронически изумился Пал Палыч. - А как же конспирация? Ох, Миркин, Миркин... Борис Семенович... - с сожалением покачал он головой и добавил уже раздельно и многозначительно:

- В гомеопатию я не верю! Ясно?

Миркин дрогнул:

- О чем вы?

- О Праховой.

- При чем тут она? Безобидная старушка...

- Вчера у безобидной старушки побывал тот самый шантажист. Они долго беседовали. Как вы думаете, если у нее сейчас сделать обыск, а?

Голосом Миркин владел хорошо:

- У Праховой? Обыск? Смешно, Пал Палыч...

- Мне - нет. Потому что несколько раньше у вашей старушки побывал еще кое-кто.

Он показал лестничную фотографию барабанщика. Миркин узнал дверь с двумя замками и цепочкой, узнал и посетителя.

- Чистодел... Что его вдруг понесло?!

- Вероятно, послали выяснить обстановку.

Знаменский поднялся, снял со шкафа расторгуевские снимки.

- И вот он же - в ночь после визита к Праховой.

Миркин вцепился руками в стол:

- Мама родная!.. Мама родная!.. Что это такое?!

- Положили под товарняк. Опознали по пенсионной книжке.

Между двух стекол было заключено крошево изодранных страничек, но по случайности (которыми судьба любит намекнуть на ограниченность нашего материалистического мышления) клочок фотографии с одним глазом остался нетронутым и отчетливо совпадал с собесовской карточкой.

Знаменский шагал по кабинету за его спиной.

- Не терплю читать мораль, Борис Семенович, но он на вашей совести.

- Нет! - вскрикнул Миркин и вскочил. - Нет, нет!

- На чьей же?

- Того, кто это сделал!

- Да откуда у него совесть? А вот вы, кабы не пеклись о мнении Столешникова, выдали бы Чистодела сразу. Получил бы срок - но не вышку же...

Миркин рывком отвернулся от стола.

- Если можно... пожалуйста. Пал Палыч... уберите это...

Знаменский убрал и молча налил ему чаю. Миркин поднял глаза поблагодарить - и понял, что следователю его жалко. Подбородок предательски задрожал. Самому тоже стало жутко себя жалко.

- Сколько вам было, когда умерла мать, Борис Семенович?

- А?.. Пятнадцать.

- С тех пор Прахова кормила-поила, обучала уму-разуму... И вам не хотелось вырваться из-под опеки?.. Пятнадцать лет, конечно, не возраст, но потом, позже? Ведь вы не питали к ней теплых чувств.

- Ну почему... - вяло возразил Миркин.

- Да иначе и быть не могло. Когда вы обмолвились, что не сильно любили мать, я сначала не понял. Потом кое-что порассказали. Кое-что я довообразил. И, знаете, не позавидовал.

Миркин сжимал опустевший стакан. Сочувственно и мягко его вели к западне. Под ногами было скользко. За что бы уцепиться, удержаться?

- Простите, можно еще? - потянулся он к термосу.

Совсем не те варианты продумывал он на коечке, не к тому следователю шел на допрос. И уж, конечно, не чаял этого ужаса на рельсах.

- Заварено с мятой?

- Угу. Так вот я представил себе парнишку, у которого мать живет в прислугах за харчи и обноски, - продолжил Знаменский, не давая разговору отклониться от темы. - Представил вас в школе, во дворе... Самолюбивый подросток. И эта зависимость, унижение... Вышвырнутые из квартиры котята, щенки...

Миркин молчал.

- Нет? Значит, вы благодарны Праховой за то, как она устроила вашу судьбу?

- Оставим это, честное слово! Что вам моя судьба?

Невыносимое у него лицо - видишь, как ранят твои слова, как бередят давние болячки. Несчастный, в общем-то, человек.

- Ваша судьба схлестнулась с другими судьбами. Я обязан вас понять. Кто передо мной? Крепкий делец с припрятанным где-нибудь капиталом? Или вечный мальчик на побегушках при какой-то дикой старухе?

- Не лезьте вы мне в душу! - запсиховал Миркин.

- Так откройтесь сами.

Миркин хотел что-то сказать, но остановился.

- Откройтесь, право, Борис Семенович. Зря вы считаете, что трудно. Вам ведь хочется выдать старуху! Верно? Пусть бы тоже узнала, почем фунт лиха...

"Молчишь. Ну, придется тебя оскорбить".

- Вижу, что хочется. Но что-то удерживает. Застарелая покорность? Или мелкий расчет? Дескать, я буду сидеть, а она посылочку пришлет: конфеток там, колбаски с барского плеча...

"Опять молчишь?"

Но молчал Миркин красноречиво, и Пал Палыч правильно сделал, что тоже держал паузу.

Внезапно Миркин взорвался почти на крике:

- Пропади она пропадом со своей колбаской! Пишите! Пишите, пока не передумал!..

* * *

Такого радостного и веселого обыска никому из его участников не случалось проводить. При обилии всяческих шкафов, комодов, укромных местечек и закоулков объем трудов предстоял громадный. Да впереди еще коридор с неведомыми залежами, да какие-то стеллажи в передней. Но всем все было нипочем. Спала с души тяжесть, сил хватило бы хоть на сутки, хоть на двое.

Ширмы, делившие пространство и придававшие каждой части его разумный смысл, вынесли вон - и комната превратилась в беспорядочное сборище мебели, обнажились кучи мусора в углах, куда годами не добиралась Настя, прежнее великолепие исказилось нелепо и создало обыску карикатурный фон.

Прахова упорно крепилась, стараясь сохранить достоинство. Оперативники из группы Токарева развлечения ради подыгрывали ей, изъявляли почтительность, выслушивали "великосветские" тирады; а один все отвешивал поклоны, потешая окружающих, и Токареву пришлось отвести его в кухню и пригрозить выговором "за клоунаду в процессе проведения обыска".