Страница 22 из 81
Еще месяц назад я не знала, что такое любовь. Нет, живя со счастливыми родителями, я каждый день чувствую их тепло; вижу, как сияют их глаза, когда они разговаривают или просто смотрят друг на друга. В такие минуты я понимаю – между ними очень сильная связь. И это намного крепче того эфемерного чувства, складывающегося в шесть самых обычных букв, которые ничего не значат.
Встретив Игоря, я узнала, что есть безумство. Когда плавишься от одного взгляда, когда себя теряешь в его руках. Когда, кажется, дышать не можешь, если его нет рядом. Безумство. Сумасшествие. Но не любовь. Любовь – это когда он смотрит так, что за спиной вырастают крылья. Когда так легко молчать вдвоем или читать мысли другого, договаривая его фразы. Моя любовь. Не его.
Еще я знаю, что такое боль. Теперь знаю. По-настоящему.
Она разная. И та детская, когда мама вдруг оставляет в приюте, лишь сказав: «Так будет лучше», — жалкий лепет по сравнению с тем, что я испытываю сейчас. Боль многогранна. И каждая ее грань остра как бритва. Каждая ее сторона режет до крови и темных кругов перед глазами. Она выворачивает нутро, ломает кости и рвет душу. Боль убивает. И я не знаю, как с ней справиться.
Я смотрю на женщину напротив и задыхаюсь от боли и безысходности. А она улыбается чуть растерянно, что-то говорит, но я не слышу. В ушах гулко бьется пульс. Дрожат руки и ноги совсем ватные.
А она красивая и хрупкая, будто статуэтка. Черные волосы вьются мелким бесом, совсем короткие, и делают ее похожей на девчонку, пожалуй, даже моложе меня. Но я знаю, что ей тридцать два и что она вот уже двенадцать лет замужем, а еще пять прикована к инвалидному креслу. Я знаю, что за эти пять лет она трижды пыталась покончить с собой. Знаю, что каждый раз ее спасал муж.
Я знаю ее мужа. Знаю, как он заливисто смеется, запрокидывая голову. Знаю, что он отлично катается на коньках. Что когда-то был летчиком-испытателем, но ему пришлось бросить любимую профессию. Знаю, что его прадед был военным летчиком и в память о нем – он носит его медальон, причудливую серебряную кошку, которая сейчас жжет кожу под моей тонкой водолазкой.
Я знаю, как он улыбается во сне. И как смешно морщится, когда по утрам его будит такое редкое в это время года солнце. Я знаю, как он пахнет. Как срывается его дыхание от поцелуя. Я знаю каждый шрам, каждую родинку на его теле.
А еще я теперь знаю, что любить может быть больно. Почти смертельно.
— Мария, что с вами? — скрипучий женский голос за спиной заставляет вздрогнуть. Резко оборачиваюсь, разрывая зрительный контакт с той, что смотрит с легкой улыбкой. Немолодая женщина, ее мать, испуганно отпрядывает. А я тут же натягиваю на лицо фальшивую улыбку.
— Простите, — дрогнувшим голосом. — Просто…вспомнилось.
Женщина, Зоя Васильевна, кивает понимающе. И в ее взгляде сочувствие, от которого становится совсем тошно. Мои извинения она истолковывает по-своему, с высоты собственного горя. Пусть так. Лучше, чем ей действительно понять, о чем я думаю.
А я ведь не поверила. Ни единому Федькиному слову, ни одной его чертовой фотографии. Не поверила. А он лишь усмехнулся и адрес написал на бумажке. Мы знаем друг друга с пятнадцати лет. Он понимал, что я все равно поеду.
Я не верила, пока мчалась сюда. Не верила, пока поднималась по лестнице на третий этаж. И пока звонила. И пока мило разговаривала с чудной Зоей Васильевной, принявшей меня за сотрудницу социальной службы. Я и не разубеждала, помогая разбирать пакеты с продуктами. И не верила. Пока не зашла в спальню познакомиться с «подопечной». Пока не увидела их фотографии. Пока Зоя Васильевна не принялась рассказывать, какой чудный у ее дочери муж. Что он один их опора.
Я думала – больнее уже не будет. Ошиблась, когда увидела ее, улыбающуюся, с неистребимой тоской в серых глазах. Такую…неуловимо похожую на меня.
— Машенька, — всплеснула женщина руками, — ты улыбаешься. О Боже. Вы не поверите, — уже мне, — это…это просто чудо.
Машинально киваю, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Уйти. Сбежать. Но сперва…
— Извините, но мне уже пора.
— Как? — это уже Машенька. Нет, не смотреть. Не понимать. Не сейчас. Иначе не выдержу. — А чаю? Мама, что же вы стоите?
— Нет-нет. У меня еще несколько адресов.
— Тогда в другой раз?
Снова киваю, зная точно – никакого следующего раза не будет. Торопливо ухожу, сбегаю по ступенькам, но в окно подъезда вдруг вижу такую знакомую «Эскаладу», паркующуюся во дворе. Замираю. Сердце пропускает удар. Наблюдаю, как из машины появляется Игорь. Как он захлопывает водительскую дверцу, как с заднего сидения забирает кучу пакетов и запирает машину. А потом поднимает голову и…его взгляд обжигает, скручивает в тугой узел, до предела. Еще немного и лопнет пружина, порвется. И тогда я точно умру. Нет. Нельзя. Он не должен поверить. Узнать. Не сейчас.
Вверх через ступеньку. Спрятаться на самой верхней площадке. И молить всех святых духов вселенной, чтобы он не поверил. Пусть идет к своей Машеньке. Пусть. А я…я выживу.