Страница 63 из 116
Варген, названный при рождении Фойга, «благородным юноша», мой сводный брат, стоял рядом и, я нала это точно, наблюдал, как меня наказывали за то, что он меня домогался. За то, что он ко мне домогался! Наказывали меня…
Когда в том тёмном углу замка отец оттащил от меня братца, этот подонок рассказал вывернул всё так, будто это не он, а я приставала к нему, не давала прохода, преследовала его. Одним словом, выставил меня редкой потаскушкой.
- Отец, - говорил он горячо, будто даже защищая меня, - чего ждать от дочери той, которая совращала всех мужчин в замке?!
А отец, которого мать, умирая, закляла меня беречь, защищать и воспитывать, раздувался багровой тучей, смотрел на меня глазами навыкате, налитыми дурной кровью, и дергал ртом. Он меня ненавидел. Я это знала, но теперь увидела это собственными глазами. Ненавидел за то, что я его незаконная дочь. Его, короля, который искоренял в стране всех бастардов, как крыс, как его отец – магов. Я была его позором, доказательством его слабости, его несовершенства. Как же ему, такому правильному, было меня не ненавидеть?!
И, конечно, в этой ситуации меня и спрашивать не стали, ибо «молчи, женщина, закрой рот, дура!». Я была виновата только потому, что была во-первых, его незаконной дочерью, а во-вторых, женщиной. И поэтому меня выпороли. Просто выпороли плетью на конюшне, как прислугу. И багровеющий лицом отец, и довольный сводный братец стояли и смотрели, как я дергалась от каждого удара, как кричала, как плакала.
Сквозь боль и холодную воду, которой меня отливали, чтобы оттащить на сенник, я видела их размытые силуэты. Лиц не видела – не до того было. Но, думаю, оба были довольны – один отомстил мне за то, что я родилась и этим опозорила его честное имя, а другой – за то, что была такой неуступчивой. Почти год я ускользала от него, его липких ладоней, горячего дыхания, запах которого вызывал у меня омерзение, от его слов, наполненных гнусностями, от которых сердце стучало как ненормальное.
Я боялась сводного брата. И боялась не напрасно – он был жесток, даже больше – он получал удовольствие, когда кого-нибудь мучил. Я слышала не однажды среди слуг разговоры, что опять от его вынесли тело бездыханной девушки, изуродованной, замученной. Мёртвой. Всё делалось тихо, так, чтобы отец не знал.
И то, что он поймал нас в тот момент, было моим счастьем. Я это поняла не сразу. И если бы не слова кухарки, то, наверное, так и не поняла бы никогда.
Она выхаживала меня там же, на сеннике. Она приходила ко мне утром и вечером, приносила молоко, иногда хлеб, промывала раны на спине и рассказывала. Много рассказывала.
И про то, что король Юзеппи устроил хорошую взбучку наследнику. Никто не понял почему он кричал – король предусмотрительно выгнал всех из комнаты брата. И если слов было не разобрать, то бешеный рык был слышен в коридорах, и никому в голову не пришло подслушать, все просто прятались, боясь королевского гнева. Но я догадывалась – я была слишком ценным товаром, чтобы меня вот так испортить. На моё обучение уже тогда тратились такие средства, что мне даже не хочется об этом думать.
Рассказывала кухарка и про мою мать, которая в самом деле любила отца, и про отца, который её хоть и не любил, а просто не мог удержаться и пройти мимо экзотики, всё же высоко ценил её, и не отослал от двора, и всё так еж доверял ей охрану своей жены. И даже даровал мне жизнь, не став проверять, его я дочь или нет. Он, по словам кухарки, поверил матери на слово, что мой отец – кто-то из погибших недавно охранников короля.
Я помню маму, она не была красавицей – широкое плосковатое лицо с раскосыми глазами, жесткие черные волосы, очень крупные губы. Это для светловолосых и голубоглазых олданезийцев её смуглая кожа и темные глаза были невероятной диковинкой, и многие пытались добиться её внимания. Но только, по словам кухарки, мать моя была однолюбкой. Когда король уже насытился ею, она продолжала хранить ему верность, такую глупую, ненужную никому верность, и не отвечала ни одному мужчине.
А их было очень и очень много вокруг неё: и тех, кому она нравилась просто как женщина, и тех, кто тоже хотел экзотики, и тех, кто хотел «объедков» с королевского стола. Были и такие, кто звал её замуж. Даже не взирая на моё существование. Я, по меркам олданезийцев, была позором для одинокой женщины. Она ведь так и не сказала, чья я дочь.
Хотя, зная какой он, мой отец (от этой мысли во рту всегда появлялась едкая горечь), я не могла поверить, что он не проверял. Думаю, он позволил матери считать, что она обманула его, а сам строил свои далеко идущие планы уже тогда. Он всегда и всеми пытался играть.
Вот и матерью моей играл. Она ведь и погибла именно из-за этой своей любви, из-за того, что король умело использовал её – она закрыла его собой от убийцы. Его, а не его жену, которую была приставлена охранять. Я не понимала, как же надо было любить чужого мужчину, чтобы защищать его жену, готовить охранниц для её защиты, да ещё и закрыть собой этого человека от кинжала убийцы.
И только умирая, она подумала и обо мне, и на последнем издыхании закляла всей своей магией отца, чтобы он берег меня и защищал. И он меня берёг. Только для себя, вернее, для своих политических целей. Так берёг, что мне пришлось прятаться ото всех за каменной маской спокойствия, и долго строить план противостояния его воле и целям.
И рассказывать всё это Зиаду я не собиралась: мои отношения с отцом – это мои и только мои отношения, и нечего вмешивать сюда ещё кого-то. Он и так достаточно поучаствовал.