Страница 60 из 116
Я шла на очередной разбор боёв и твердила себе: «Кто из этих двоих мне первым улыбнётся, тот и будет сегодня моим». Я это твёрдо решила, но всё во мне дрожало, руки не слушались, ноги не гнулись, а мысли путались.
Специально чуть опаздала, и хоть Харевский терпеть не мог опоздавших, и всегда наказывал, но у меня был план, и реализовать его можно было только через опоздание: я хотела зайти и увидеть сразу всех, кто собрался на разбор. Джавад там точно должен быть, он никогда не пропускал этих занятий, ни разу.
Я ворвалась со словами «Простите, мастер!» и сделала ритуальный короткий поклон-приветствие, успела мазнуть взглядом о тому месту, где на ковре тренировочного зала всегда сидел Джавад.
Сидел всегда, но не сегодня. Моё разочарование было… ну не то, чтобы огромным, но не маленьким. И когда Хараевскй рыкнул «Упала, отжалась! Двадцать!», я упала и стала отжиматься свои двадцать штарафных. С сожалением поняла, что ещё один день потерян. Эх, успеть бы за оставшееся короткое время! Но, как говорила мама, пока ты жива, бой не проигран, и следующая мысль стала просто озарением: на привычном парня не было, но ведь он мог устроиться где-то в другом месте зала? Настроение как-то сразу приподнялось, и даже отжиматься стало веселее.
Мысль об этом грела меня и на счёте десять, и на счёте двадцать: ведь он не пропустил подобное занятие ещё ни разу! А когда я поднялась и прошмыгнул на свое привычное место позади всех, поняла - сегодня первый, тот самый первый раз, который бывает у всех. Вот и у него тоже сегодня был первый пропуск. Джавада не было.Был только его брат, но он сидел далеко впереди, и как я заметила, пока пробиралась на своё место, не улыбался. И на меня не смотрел, даже не единого взгляда не бросил. Ну что ж, тоже неплохо. Подождём Джавада.
Сожаление разливалось в душе как река в половодье, такое горькое, какое-то даже отчаянное. Я старалась удержать его, затолкать поглубже, пыталась сосредоточиться на мерцающих изображениях и словах декана, но то и дело тонула в едкой жалости, потом снова всплывала и снова тонула.
Единственной отрадой на этом занятии стал вызов Хараевского в круг – он хотел показать на мне один из приёмов. Почему он выбрал меня, в этот момент было совершенно не важно, но для сдерживаемых мною чувств это стало отличной возможностью выплеснуться с наименьшим вредом для меня. Думаю, что и для окружающих тоже. Хотя за одного конкретного декана я как-то вот вообще не переживала.
Я вышла в круг и билась не просто как могла. Я выпускала всё своё отчаяние и раздражение, всю злость и недовольство, потому и получалось так, будто я отчаявшийся, обреченный на смерть человек – удары получались резкие, злые, беспощадные. И когда Хараевский в своей обычной манере попытался что-то объяснять зрителям и одновременно провести приём (ох уж мне эти учителя, не могут смолчать даже в такой неудобной для них ситуации!), я, конечно, использовала его мгновенную заминку, и провела контратаку. А нечего болтать, когда дерешься! Да, я применила грязный приём, нечестный, но он знал, кого вызывал в круг. Вот и поплатился.
И в том, что я совершенно за него не переживала, тоже была права. Он действительно отличный боец. И я это смогла оценить по достоинству, когда декан совершенно рефлекторно ответил на мой удар, ответил не слабо – в нос. Странно, конечно, он же не мальчишка. Не сдержался? Хотя, может, ему уже давно хотелось дать мне в нос, не знаю.
Да и особенно не до мыслей стало. Мир вспыхнул болью и покачнулся, нос хрустнул, а в голове зазвенело. Я оскалилась довольно – отлично! Просто прекрасно! И от боли, что усилилась злостью, снова достала его. Жаль, лишь вскользь.
Где-то вдали послышался шум, сквозь густеющий туман замелькали лица, и голос декана прямо надо мной громко скомандовал:
- К лекарю её!
Я рефлекторно вытерла мокрое под носом и, глянув на руку, удивилась – кровь. Хотя… чему тут удивляться? Меня уже подхватили под мышки и быстро куда-то волокли. А мне было больно и хорошо. Да, хорошо – внутренние ощущения наконец пришли в гармонию в ощущениями тела. И там, и там было больно. Гармония боли! Немилосердные боги!
В корпусе боевиков всегда дежурил лекарь, и идти, а вернее волочиться за парнями, тянувшими меня, пришлось недолго. А там уже ловкие прохладные пальцы прошлись по моему лицу раз, другой, отчего я перестала его ощущать. Потом те же пальцы пробежались по носу, этого я уже не чувствовала, а только видела. Что-то в носу опять хрустнуло, и в горле усилился вкус крови. Я от неожиданности дернулась, зато в глазах прояснилось. Передо мной стоял лекарь в зеленой хламиде и внимательно смотрел мне в глаза.
- Ну вот и хорошо, адептка! С кем же вы схватились так неаккуратно?
Я улыбнулась бесчувственными губами – ощущения были странными – и сказала непослушным ртом:
- Против Хараевского у меня не было шансов, но я всё же попыталась.
Доктор сморщился как от боли и в тоже время улыбнулся, покачал головой:
- Ну и отчаянная вы, адептка! – затем глянул за моё плечо. – Один пусть отведет девушку в общежитие или где там она живёт - ей нужно полежать хоть недолго, чтобы ткани восстановились, и придти в себя, а второй пусть останется, мне нужно записать в журнал.
Кто-то со спины подхватил меня, забросив себе на плечо мою руку, и понёс из кабинета лекаря. Я с удивлением обнаружила в самой непосредственной близости от свего бесчувственного лица лицо Зиада. Он шел напряженно, поглядывал на меня с каким-то непонятным выражением и не улыбался.
А мне было всё равно, мне хорошо было! Очень-очень хорошо! Теперь ничего не болело – ни лицо, ни душа, пустовато было как-то внутри, но и немного радостно – всё же я декана достала. Единственное, что мне не очень нравилось, - то, как парень меня нёс. Почему-то мне казалось, что ему тяжело. Такое уж у него было выражение лица.