Не-единственная в Академии

И столько сочувствия было в её голосе и лице, что я не выдержала и разревелась. Села прямо на нижнюю кровать, наплевав на категорический запрет её хозяйки не только садиться, но даже и прикасаться к её вещам, и заревела. Ревела, забыв о словах матери «Мы воины, а воины не плачут», забыв о том, что всегда, из любой без исключения ситуации, нужно искать выход, и что никогда не нужно унывать. Ревела, как маленькая беспомощная девочка. Потому что именно маленькой беспомощной девочкой я в тот момент и была.

Мне была нужна мама, которая как в детстве погладила бы голове, прижала к груди, говорила бы какие-то ласковые слова утешения, пока мой отчаянный плач не утихнет, а потом начала бы строить планы вместе со мной, как выбраться из сложного положения. Вот только мамы не было, и я сейчас не хотела даже вспоминать  о том, как она ушла, не хотела думать. Но чья-то рука легонько  легла мне на плечо и погладила, чей-то голос ласково и немного испуганно сказал: «Ну-ну, Радочка, ну чего ты?», и мои слёзы стали высыхать, а боль, горе и страх стали отступать, и уже не казались отчаянно безысходными. Отчаянно безысходными – нет, но и более решаемыми тоже не стали.

Я шмыгнула полным воды носом в последний раз и задумалась о том, что же делать. Как поступить в такой ситуации, когда кругом враги, а помощи ждать не откуда? Единственная призрачная надежда – здесь, в Академии, я в относительной безопасности. Значит, учиться и затаиться. И то, и другое нужно делать как можно лучше – буду жива, любая крупица знаний мне пригодится, а много занятий сейчас не оставят мне времени думать о той яме, в которой я очутилась. 

- Пойдём, Ариша. И спасибо тебе! – я обняла подругу. – Жалко очень принцессу Суэллу, она же малыша ждала. Вот я и расклеилась.

Подруга недоверчиво покачала головой, но ничего не стала говорить, а подала мне мою сумку, а себе на плечо забросила свою, и мы вышли из комнаты.

 

Кроме всех дополнительных занятий, я стала ходить на все тренировочные на боевом факультете. И Хараевский даже расплылся в торжествующей улыбке, когда я пришла в первый раз. И когда я дралась против парней, надев крепкий нагрудник (декан  побеспокоился, спасибо ему), никогда не стеснялась применять грязные приёмы. И хитрость, и ловкость, и даже подлость были моими друзьями. Я себе прощала это всё – я слишком слаба и плохо подготовлена, чтобы противостоять этим ребятам на равных. И Храевский, как ни странно, ни разу не сдала мне замечания, не остановил и не отстранил от боев, чего я ожидала и даже считала неизбежным. Он будто радовался, что я дерусь именно так, разбирал потом среди прочих мои действия и объяснял парням, как нужно было поступать, когда в глаза летит пыль или тряпка, как уворачиваться от укусов или от ногтей, стремящихся вонзиться в лицо. Мне же делал замечания о скорости реакции, плохой общей физической подготовке и слишком не смелом использовании магии.

Время ограничений прошло, и я уже могла пользоваться своей магией. Вот только я не умела…