Страница 13 из 18
Гэвин задохнулся и промолчал, а Коннор, насколько позволял спальник, задевая его локтями и коленями, повернулся на другую сторону, спиной к нему.
И это была пизда. Полнейшая.
— Ну и нхйди, — прошептал он в безразличный затылок. — Нхйди.
***
Он проснулся не первым, и это было так странно, что он несколько минут просто сидел, увязнув ладонью в спальнике, тупо пялясь в стену и пытаясь придти в себя. Спать на голой земле — не весело, но можно привыкнуть. На досках, на матраце на полу, на вонючей продавленной койке — ко всему можно было привыкнуть. Спина спасибо не говорила, но кто вообще её спрашивал.
Андерсон храпел, так что о его жизни можно было не волноваться и с зеркалом не бегать (у них не было зеркала).
Так. У них. Да.
Ебн… Коннора здесь не было. Гэвин, не вставая, еще пошарил глазами по комнате — коннорова рюкзака не было тоже. Не съебался же он вот так вдруг, с рюкзаком? Хотя… Нет, не мог.
Он натянул куртку и штаны, собрался, проверил входы-выходы, проверил Андерсона. Не то чтобы Коннор оставил бы ему записку, если бы что-то случилось, и все-таки какая-то часть Гэвина ожидала найти что-то поясняющее. Короткое, непритязательное, «вернусь после заката», например. Чёрт знает. Они никогда так не делали — но сейчас все было странно. Более странно, чем обычно.
Коннор же не мог сбежать из-за вчерашнего? Нет, он не стал бы сбегать из-за вчерашнего. Или… Гэвин с трудом вытеснил из мыслей вид его затылка в темноте. Где бы Коннора ни носило, он, Гэвин, собирался сегодня на охоту, и он пойдёт сегодня на охоту.
Лук валялся в углу, это было странно. Гэвин поддался смутному порыву и проверил тайник в полу: отковырял неприкрученную доску — под ней нашелся пистолет — и андерсонов револьвер. Один пистолет, второго не было. Каким хреном Коннор думал, когда…
За окном зашуршало.
Гэвин автоматически пригнулся, чтобы его было труднее заметить из окна, протянулся за пистолетом и всунул его за пояс джинс — пистолет был тяжёлым, так что он рисковал остаться с голой задницей и джинсами, сползшими до колен, но времени выбирать не было. Боже, он бы с такой невозможной радостью отсиделся внутри, но нужно было идти и оценивать ситуацию.
Мысленно обругав снег — свежий, утренний, как раз замел все возможные следы — он прикрыл поплотнее двери и, пригнувшись, поторопился к тому месту, где они обычно ставили безнадежные ловушки на кролей.
Кроссовки — пусть и зашитые, ещё там, в Иерихоне — были не самой подходящей обувью для такой погоды, но он уже почти привык к постоянному холоду. К немеющим ногам, трескающимся и шелушащимся вечно холодным ладоням — холод теперь был с ним постоянно, лез под куртку, заползал через горло — не считая, конечно, ночей, когда они с Коннором вместе заползали в спальник — но сейчас не время было думать о Конноре, его родинках на затылке, мертвом брате, непрощении и…
Он заметил следы, а потом уже услышал треск.
Бегуны перли из леса. Он стрелял, пока не уложил из пистолета двух, потом сделал несколько быстрых шагов назад. Последний бегун постоянно оступался, увязая в снегу — Гэвин, чертыхаясь, промазал по нему дважды, прежде чем наконец попасть.
Где носит Коннора, и какого черта этот сраный самонадеянный?..
От резкой боли в голове у него вспыхнуло перед глазами — и так же резко погасло. Вот он стоял — и вот он лежит щекой в снегу, а дальше больше ничего нет, только темнота.
— Ну… Он все?
— Да, вырубился.
Ничего я не — успел подумать Гэвин перед тем, как отключиться окончательно.
***
Гэвин не помнил мира до этого всего. Он родился в 2013, в аккурат после первой вспышки. Он родился и вырос в карантинной зоне и, конечно, повидал всякого дерьма, но он все-таки всю свою жизнь провёл в городе, так что некоторых вещей не застал.
В городе людей не жрали. Котов жрали, собак жрали, людей — может где-то, но так чтобы целая община спокойно принимала тот факт, что съедает недавно пойманного чувака?
Чёрт, Детройт большой, наверняка такая хуйня где-то все-таки была.
Он очнулся в клетке. Ладно, «клетка» — это слишком громко сказано, но прутья были на месте. По эту сторону прутьев сидел Коннор, а по ту — мужик. И теперь они играли в гляделки.
У Коннора рот был в крови, у чувака лицо было понимающее. Гэвин хотел в туалет и съебаться подальше.
Он не смог в коннорово каменное лицо — так что Гэвин просто крысился и пытался разобраться в ситуации. Руки у них обоих повязаны, дяденька мягким, доброжелательным голосом им что-то втолковывает, на заднем плане мужик деловито рубит мясо.
Они оба здесь, и Андерсона тут, судя о всему, нет — значит, либо эти ребята не влезли в их стоянку, либо он все-таки здесь, просто не в этой комнате, и разделили их ради оказания психологического давления.
Гэвину очень не хотелось думать, что Андерсоном может быть то, что парень в кепке ровно сейчас так неторопливо и показательно крошил.
Странно, кстати, было бы, если бы эти ребята не влезли в их стоянку — могли же пройти по его следам — если, конечно, стадо бегунов не затоптало их начисто. Отстреляться от бегунов и попасться людям, ну что за непруха.
Главное было не думать, что будет с Андерсоном, если они не смогут сбежать достаточно быстро.
Так, что он там говорит? Какие они особенные? Новая кровь? Присоединяйтесь? Я смогу убедить других, вас возьмут? У них на глазах свежевали то, что раньше было человеком, а они сидели вдвоём, привязанные, и должны были, после уверений в том, какие они особенные и как они помогут общине, сказать: «да, вы нас убедили, хотим к вам»?
И правда, долгий прочувствованный монолог от каннибала, что может быть лучше.
Дядька у решетки пытался быть убедительным. Все смотрел на Коннора, говорил больше глядя на Коннора, и уговаривал больше его, клал ему пальцы на ладонь таким мягким жестом. Гэвин тут скорее был в качестве мертвого груза, может, даже жеста доброй воли. Странно даже, что дядька не зашел с другой стороны и ради того, чтобы отрубить коннору его связи с прошлым, Гэвина не тюкнули по темечку самую малость сильнее, чем следовало бы.
Отрицать очевидное было глупо: Коннор со своим кровавым ртом был красивый и ебнутый, а этому стремному мудиле-агитатору за «вступайте в нашу общину, давайте вместе есть людей» нравилось из этого то ли что-то одно, то ли все сразу. И Гэвин мужика-каннибала понимал, но от этого вцепиться ему в его вислое морщинистое горло хотел не меньше.
Гэвин почти и не заметил, как прочувствованный монолог кончился. Только когда повисшая тишина продолжила длиться, вдруг понял, что все, надо решать.
Дядька смотрел выжидающе, но так мягко, не настаивая. Коннор улыбался, тоже мягко, ласково почти, он даже Андерсону так не улыбался.
Гэвин подумал: ну вот сейчас.
Так стоп, он что, именно здесь первый раз проговорил это про себя? Что… Э… А чёрт, к черту, раз уж их все равно съедят, перемелют на маленькие кусочки — Коннор был красивый, очень красивый. Слышите все? Очень красивый!
Коннор склонил голову — кровь у него на лице уже подсохла и от улыбки шла трещинками — чуть наклонился вперёд, плавно двинулся вперед всем корпусом — к руке, накрывающей его руку, как будто для поцелуя.
Кажется они с дядькой одновременно затаили дыхание.
И кажется дядька ещё пару секунд не понимал, что происходит, пока с криком не отдернул укушенные пальцы и не двинул Коннора по лицу, насколько позволяла решетка. Коннор с довольным видом откинул волосы со лба.
Гэвина душит смех, он был готов хохотать, как проклятый, но между сжимающими его грудь спазмами он кое-как прохрипел:
— Понял? Нхйди, мудачина.
Каннибал выматерился, его голос был уже не такой мягкий и доброжелательный, как и его жесты. Тесак на заднем плане не прекращал кромсать мясо. Коннор улыбался, из его разбитой губы сочилась кровь. Он коротким движением вытер лицо о связанные руки, и даже не поморщился.
Жить было хорошо и страшно.
***