Страница 12 из 18
Сначала думал, что Коннор подхватил какую-то хуйню — не может же у него быть универсальный иммунитет от всего. А когда понял, в чем дело, стало ещё поганей. Коннор отказывался есть в их пользу — это было паскудно, это было нечестно, это вызывало у Гэвина злость и эта злость была беспомощная.
Он однажды схватил Коннора за волосы, и они мутузили друг друга до крови, пока Гэвин не ебнул его по виску и они не откатились в разные стороны, пытаясь отдышаться.
«Ты охуел? Если ты ещё раз не доешь свою крольчатину и сделаешь вид, что с тебя хватит, чтобы отдать её мне, я из тебя все дерьмо выбью, ты, блядь, понял?».
Коннор слегка сморщил нос и улыбнулся, всем своим видом говоря: «попробуй». У него ужасно отросли волосы и теперь постоянно лезли в глаза, а Гэвину постоянно хотелось заправить их ему за уши. Даже сильнее, чем дать Коннору по морде. Он ничего не делал, но руки чесались.
Андерсон три дня подряд практически не приходил в сознание, только жутко хрипел и стонал, горячий, как печка, и от этого утренние проверки были тем более пугающими. Гэвин радостно сбегал на охоту, только чтобы не слышать, как он мечется.
Но Андерсон был крепкий. Он выдюжит. По крайней мере, Гэвин пытался себя этим успокаивать, чтобы не думать, что они с Коннором застряли зимой посреди ебаного нигде с полумертвым полутрупом на руках.
Он в любой момент мог просто не проснуться — умереть от заражения крови, замерзнуть, просто перестать дышать — и Гэвин паниковал и продолжал паниковать по этому поводу, а тем временем они вдвоем с Коннором разведывали территорию, держали оборону и отстреливались от залетных щелкунов.
Пистолеты пришлось выгрузить в их стоянке — они были тяжелыми и, не привлекая ненужного внимания, пользоваться ими было затруднительно.
Лежа на полу и слушая чужое дыхание, Гэвин думал, что Коннор наверняка не помнил, что он, Гэвин — это он, Гэвин, вернее, что они были знакомы до всего этого замута со Светляками. Если, конечно, знакомством можно считать интимное занятие макания головой в унитаз.
Почему именно сейчас? Почему именно сейчас это снова стало так его волновать? Последние два дня Гэвин, зациклившись, с замиранием сердца пытался прочитать в конноровых поворотах головы, интонациях, в том, какой рукой он подавал мясо, какой рукой тянулся к молнии на спальнике — помнит Коннор его или нет.
Учитывая, что за день они могли пересечься два раза и сказать друг другу два слова — времени, чтобы подумать, у Гэвина было море.
Коннор его не помнил.
Или вот сейчас он особенно сильно на бок уложил голову, особенно насмешливо?
Нет, показалось.
Гэвин раньше не был уверен, что думает по этому поводу, но теперь считал, что рад. Кто знал, что со своей совестью сражаться будет так мучительно. Откуда у него вообще вылезла эта совестливость? Где она пряталась все это время, чтобы ебнуть по нему вот только сейчас?
«Ты меня помнишь?» — звучало бы слишком прямо. Предполагало бы сразу, что было что помнить, и могло бы вызвать лишние вопросы, типа «откуда я могу тебя помнить, Гэвин? Ах, да, вот ты сейчас сказал и точно что-то я такое припоминаю — спизженые завтраки, кроссовок под ребра, да-да, отодвинься от меня, пожалуйста, чтобы я не видел твоей мерзкой рожи». Коннор бы так много слов за раз говорить не стал бы.
Ему было все равно, почему ему сейчас больше нет?
Гэвин сказал, прижавшись лицом куда-то к чужим ключицам (и на всякий случай отодвинув колени так далеко, как только позволял спальник):
— Я пойду завтра на охоту.
— Завтра не твоя очередь, — ответили откуда-то сверху, чужая грудная клетка слегка вибрировала от звука, Гэвину хотелось положить на неё ладонь и почувствовать эту вибрацию пальцами.
— Да, блядь, я знаю, — он ответил с досадой.
Я тут пытаюсь разговор начать!
«Ты считаешь меня старым знакомым Андерсона, или помнишь, как я давал тебе локтем поддых?».
— Ты…
«Ты сможешь его уколоть?», «ты не против, что я пользуюсь твоим луком?», «ты не забыл запереть дверь на ночь?».
Ты злишься на меня?
Просто спроси, что, так сложно? Какая-то пригоршня словечек, ничего такого.
Гэвин выдавил:
— Ты помнишь школу?
Ему показалось, или Коннор напрягся? Он должен сейчас что-то сказать, иначе это будет…
— Да.
От неожиданности Гэвин выдохнул вопросительное:
— Да?
Его не удостоили ответом.
— В смысле, какого хрена, конечно ты её помнишь, я просто…
Что, что ты «просто»? Ну!
— Нас было двое.
— А? — Гэвин приподнял глаза, в темноте лица Коннора было не видно, только немного блестели белки глаз. Почему они легли так неудобно, что коннорово лицо было где-то выше?
Это было не то, что он готовился услышать.
— А теперь — один.
— Кого было двое?
— Конноров.
Коннор подвинулся — и Гэвин в приступе малодушия подумал, что лучше бы он этого не делал: теперь ему было видно коннорово лицо — его темные глаза в полутьме блестели маниакально, а Гэвин очень устал и хотел поговорить совсем не об этом. Он хотел, чтобы все было просто — и точно знать, что его не ненавидят. Может, хотел ударить его, в солнечное сплетение, побольнее, чтобы замолчал. Или поцеловать в крупную родинку на щеке. Но вместо этого он лежал и слушал хриплый шепот, и его слегка потряхивало от мысли, что Коннор совсем поехал — и он от этого поехавшего на расстоянии дыхания.
— И давно вас… один?
— Один год и два месяца.
Он это наугад сказал? Потому что Гэвин к этому моменту точно потерялся во времени.
— Два представителя вида конноров, — Коннор это почти прошептал, а Гэвин слушал эту странную хуйню и боялся пошевелиться.
Подожди, год, два месяца. Когда его привезли в школу? Год назад? Его точно привезли одного. Точно же? Они же не могли прошмыгнуть незаметно ещё одного Коннора?
Гэвину казалось, что у него двоится в глазах, и его собственная память вдруг показалась ему пугающе ненадёжной.
Нет, Ебн… Коннор же сказал, «за два месяца до школы». Это значит…
Он выпалил:
— Ты меня помнишь? Со школы? Ты помнишь меня со школы? — это значит, что когда его начинает трясти, его голова не успевает за языком.
Коннор молчал секунду, а потом ответил, совсем другим, спокойным голосом:
— Да. А я не должен?
Так.
Секунду Гэвин был не в состоянии это осмыслить. А когда смог — в висках зашумело.
Сука.
— То есть ты… — он не знал, что хотел сказать: делал вид, что меня не знаешь специально? А он вообще делал вид, что его не знает, или Гэвин сам себя в этом убедил? Да почему ему не все равно-то?!
Гэвин испугался — и тут же разозлился, бессильно, неконтролируемо, до белезны перед глазами.
— Значит, ничего страшного, — сказал он зло, оскалившись, в темноте, — значит, не за что… Подумаешь, чего это я тут…
Чего это я что?
— Пытаюсь извиниться, — выдохнул он самому себе в ответ. Злость вдруг отхлынула, как волна, оставив только осознание и беспомощность. Или осознание беспомощности.
Коннор сказал:
— В этом нет необходимости, — он смотрел прямо и снова был — каменная сдержанность, как будто не было только что… вот того. Двух конноров, блестящих глаз. Гэвин даже на секунду засомневался: а оно точно было?
— Чего это? — неустойчивым голосом спросил он, — что, святоша, простил уже? Подставил вторую щеку?
А сам думал: может, ты заткнешься уже?! — и хотел вмазать сразу себе, Коннору, всему миру — и никогда, никогда, никогда не начинать этот разговор.
— Нет, — ровно сказал Коннор, — не подставил.
— Простил значит, — издевательским тоном подтвердил Гэвин, а сам замер — «правда же?».
— Существует разница между временным приспособлением к ситуации и прощением, — где он жил, в смысле, где они они двое жили, где его научили так разговаривать? механически, как учителя в школе?
Коннор на секунду как будто задумался.
— Извиняться нет необходимости, потому что я в любом случае тебя не прощу, Гэвин. Спи, тебе завтра рано вставать.