Плаха

Она чувствует на себе его вопросительный, ожидающий взгляд и сминает меховой отворот платья в кулак, судорожно ища причину, по которой его позвала.

— Вы полагаете, эти цепи надёжны? — О нет! Можно подумать, она напугана (да, она напугана — но не мёртвым созданием внутри клети). В конце концов, это уже просто неприемлемо!

— Вполне, — кивает лорд Сноу, и она знает, что он разочарован — огорчён, возможно? Он ждал от неё не этих слов.

Она крепче сжимает пальцы на широком воротнике, пропуская сквозь них мягкий мех, но вместо покалывания и ласки бесчисленных волосков чувствует его ладонь поверх своей, не отпускающую, не желающую отпускать, посмевшую не отпустить. И разум снова вторит сладким эхом: «Моя королева, моя королева… Дэни.» Так звал её лишь Визерис, и, несмотря на всю её детскую преданную любовь, которую, где-то в глубинах души, она всё ещё к нему питала, Визерис был ей плохим братом. Она сказала это Джону, и он обещал её больше так не называть.

Но это не то, чего она хотела. Она не хотела, чтоб он перестал. Она лишь пыталась сказать, насколько для неё это важно, не желая показать этого.

Она была Дейенерис Бурерождённой из дома Таргариенов, Неопалимой, королевой Миэрина, королевой андалов, ройнаров и Первых Людей, кхалиси Великого Травяного Моря, Разрушительницей оков и Матерью Драконов. Но для кого-то… Лишь для кого-нибудь… Она бы хотела снова стать просто Дэни. Она не думала, что кто-то посмеет обратиться к ней так вновь, но она хотела.

А теперь такой человек стоит подле неё. Такой мужчина стоит подле неё. Отважный, самоотверженный, добрый сердцем, преданный своему народу так же, как отныне предан ей. Воин. Король. Что же ей следует делать дальше, в таком случае? Следует ли?

***

У него холодные руки, но она — дочь драконов. В её жилах струится их огонь, и ей не холодно.

— Джон… — её шёпот, сладкий выдох едва различим.

Разметанные волосы укрывают её плечи, словно снежный плащ, скользят под его ладонями, путаются в пальцах. Она отослала стражу этой ночью — словно знала, что он придёт, словно чувствовала, ощущала всем телом через весь замок, все коридоры, двери и переходы, залы и чужие бесчисленные спальни его мучительную борьбу с собой. Он бы не стал пытаться, не смел войти, замри у дверей хоть один безупречный. Но в широком, продуваемом сквозняками, рокочущим далёкими отзвуками моря, вспыхивающем колеблющимися отсветами факелов коридоре не было никого — так он понял, что его ждут. Что ему не чудилось, не мерещилось и не снилось, его разум не придумывал уловок: она жаждала его тоже. Так же. Безрассудно, несвоевременно, вопреки всем планам. Зная, как больно в каждое мгновение может стать снова, зная, какую власть над собой отдаёт одной вражеской стреле, мечу или копью, даже копыту лошади, направленным в чужую грудь!..

«Ничего ты не знаешь, Джон Сноу.»

Но на этот раз он знает. Видимо, просто не учится на своих ошибках — поскольку не считает их таковыми.

Её кожа сладкая на вкус, слишком тёплая, почти горячая, идеальная, без единого изъяна; у него сегодня не было времени принять ванну, а грудь и живот исполосовали глубокие, уродливые шрамы. Ей должно быть неприятно смотреть на них, и он рукой поднимает её подбородок. Он не знает, что Дейенерис уже видела их раньше, и что тогда, в ту минуту на корабле, она испытала каждое чувство — кроме отвращения.

Она кладёт ладони на его судорожно вздымающуюся грудь, ведёт их ниже, очерчивает каждый шрам, но смотрит только в глаза. Дейенерис хочет, чтоб он увидел, что каждый рубец на его коже значит для неё, что каждый делает его лучше, прекраснее в её глазах. Как она восхищена им. И как ей жаль.

— Ты просила меня об этом так долго и так настойчиво… Думаю, мне всё же следует преклонить колено, — улыбается ей Джон, опускаясь перед своей королевой, скользя огрубевшими, более свыкшимися с рукоятью меча, чем с женщиной, ладонями вдоль её рёбер, талии, бёдер.

— Это не… А-ах!.. — Дейенерис, прикрыв глаза, захлебывается вздохом, и белый снег её волос соскальзывает с плеч, на которых по-прежнему остаётся весь груз будущего Семи Королевств.

Она целует каждый его шрам; то гладит плечи, то впивается в них ногтям; сминает в кулак его курчавые волосы. Его борода щекочет её, и иногда у неё вырываются тихие, счастливые смешки, тающие в их вожделенных стонах. И теперь она знает, знает наверняка, что он её, для неё, как она для него — сегодня, завтра и навечно. Что они суждены, предначертаны друг другу с начала времён, так же, как предначертан ей трон Семи Королевств. Она расставалась с мужчинами, с которыми делила свою жизнь и ложе — и не ощущала горечи, лишь нетерпение, желание иди дальше. Теперь Дейенерис знала: все эти ночи, все эти годы — она стремилась к нему. К Джону Сноу — бастарду, заслужившему корону Севера. Единственному мужчине на земле, заставившему пламя внутри неё вырваться наружу и поглотить всё её естество.

Кхал Дрого был её солнцем и звездами. Джон Сноу в несколько коротких недель стал её всем.

— Дэни… — прикрывая глаза, вжимая затылок в подушку, забываясь, шепчет и осекается Джон, и адамово яблоко на его шее дёргается вверх-вниз.

Она отнимает губы от его мелко вздрагивающего живота, поднимает голову.

— Назови меня так снова.

— Но ведь ты говорила…

— Забудь, что я говорила, — она выпрямляется и смотрит на него нетерпеливо, жаждуще, моляще.

Джон перехватывает этот взгляд, подаётся вперёд, садится на слишком гладких, мягких простынях чужеземного шелка. Скользит рукой по её шее, гладит другой щеку.

— Дэни.

И затем она начинает плакать. Дейенерис не помнит, когда она делала это в последний раз. Даже когда на её глазах погиб Визерион, рухнул, пронзённый ледяным копьём, в устланное льдами озеро, она не рыдала — ни тогда, ни позже. Её съедала боль, но несколько скупых, кажущихся бездушными слёз, скатившихся по щекам — всё, что та смогла из неё выжать. Дейенерис решила: должно быть, она давным-давно потеряла способность плакать — иначе она бы рыдала сутки напролёт.

Королева не может позволить себе горевать. У неё есть бесчисленное количество дел куда важнее.

Но Дэни этими обязательствами не связана. Дэни не было здесь очень, очень долгое время — столько, что стало казаться, будто она исчезла, испарилась в тот день, когда кхал Дрого надел на голову её брата столь желанную им корону. Не было до тех пор, пока Джон Сноу, лорд Винтерфелла, король Севера, не позвал её по имени. И сейчас, убаюканная в его объятиях, утешаемая его прикосновениями, самим теплом его тела, ощущением его присутствия, Дейенерис плакала — о всех годах, что прошли в непрестанной борьбе: за жизнь, за власть, за корону; о всех людях — мужчинах, женщинах и детях — погибших за неё или по её вине; о великом доме Таргариенов, который навеки сгинет после её смерти; но дольше, горше всего — о Визерионе.

После они снова занимались любовью.

Свечи потухли, за окнами кусает низкие грозовые тучи рассвет. Миссандея, умело притворившись, будто и вовсе не заметила присутствие лорда Старка, принесла фрукты, и Дейенерис, теперь кажущаяся спокойной, умиротворённой, отправляет в рот ягоду за ягодой, ощипывая виноградную гроздь, покоящуюся на серебряном блюде поверх простыней. Голова Джона лежит на её обнажённых коленях, и он думает о том, что лучше бы уж было положить её на плаху. Отныне для него нет возврата. Отныне он её — мыслями, телом и душой. Это может принести погибель им всем — так же, как может спасти. Но только богам ведомо грядущее.

Дейенерис ласкает его взглядом, проводит ладонью по его щеке. Кончики её волос щекочут Джону грудь. Он останавливает её ладонь, берёт в свою, касается тыльной стороны губами, снова хрипло шепчет:

— Моя королева.

— А ты будешь моим королём, Джон Старк. Или Сноу. Это не имеет значение. Это не имеет абсолютно никакого значения.

***

Он Таргариен.

Теперь она знает. Теперь знают все. Не Старк. Не Сноу. Эйгон Таргариен, сын её брата, Рейгара, и Лианны Старк, законный наследник трона Семи Королевств.