Плаха

Дейенерис неподвластна его воле, а Джон неподконтролен её. Они не могут заставить друг друга или приказать, не могут вынудить или взять желаемое силой. Так что им остаётся только говорить. Долгими вечерами на Драконьем Камне, в огромном зале с зияющей пастью камина, где в старых рамах окон свистит штормовой ветер, доносящий до самых вершин замковых башен не умолкающий рокот моря, перестук молотов в прибрежных пещерах и пронзительные, до костей пробирающие непривычных северян крики драконов. Всех северян, кроме Джона. Возможно, это потому, что он давно привык жить с чудовищем и не видеть его клыков. Джон тоскует по своему Призраку — особенно такими вечерами, когда тот мог бы лежать здесь, у огня, положив морду на мощные когтистые лапы и мерным тяжёлым дыханием, поднимающимся и опускающимся под его ладонью загривком цвета чистого снега, цвета волос Дейенерис, вселять в него покой, которого этими вечерами у Джона не было и в помине. Он задаётся вопросом, понравился бы Дейенерис его лютоволк, и по нраву пришлась бы Призраку драконья королева? Или Таргариены способны на любовь только к существам, вселяющим ужас в людей, а лютоволк никогда не сможет ужиться с драконом?

Но они не говорят об этом. Они обсуждают грядущие битвы, новые союзы и Короля Ночи; численность обозов с зерном, прибывших в Винтефелл, и глубину рва Красного замка; размах крыльев Дрогона и безупречных на утёсе Кастерли. На крепком, грубо отёсанном столе между ними всегда кипы карт, планы Королевской Гавани, свежие пергаменты, испещренные столбцами цифр, и старинные, покрывшиеся пылью, а то и плесенью фолианты из подтопленной поднявшимся морем замковой библиотеки. Свечи догорают, и королева отослала слуг спать ещё час тому. Спустя еще четверть часа, зевая шибко широко для действительно уставшего человека, уходит вперевалку королевский десница, забирая с собой со стола графин доброго дорнийского вина. Карта, на которой тот стоял, с шорохом сворачивается в трубку.

Дейенерис перестаёт сгибаться над огромной, с четверть стола книгой, на развороте демонстрирующей подробный план подземелий Красного замка. Расправляет плечи, откидывает назад голову. Шерстяное платье на меху все ещё кажется непривычно тяжёлым и недостаточно изящным — до чего забавно и вместе с тем тревожно, что она обращает внимание на такие глупости сейчас. Подол волочится за ней по полу, когда она огибает стол и подходит к камину. Джон поверх копий летописей Цитадели, выведенных дружественной рукой Сэма Тарли и принесенных на чёрных вороньих крыльях, наблюдает за её очерчивающимся на фоне пламени профилем. Камин почти в её рост, кажется, будто она прямо сейчас может шагнуть в ревущий огонь, исчезнуть, стать горстью золы и пепла. Говорят, Таргариенам не страшно пламя, но Джон в это не верит. Огонь способен пожрать всё — даже его душу.

— Вы слышали о животных, которых называют лютоволками, Ваше Величество?

Дейенерис чуть отворачивает голову, но он успевает заметить маленькую улыбку, проскальзывающую по её губам — словно она ждала, чтоб он заговорил с ней. С ней, а не с законной правительницей Семи Королевств, которой лорд Сноу отмерял все свои слова за прошедшие в этой комнате часы. И она рада больше, чем готова ему показать.

— Лютоволк? Герб вашего дома, если я не ошибаюсь? — она оборачивается к нему, поверх тяжёлой юбки переплетая между собой пальцы свободно опущенных рук. Спускающиеся с плеча и переплетенные тонкими косами волосы лежат на сочетании скользящего бликами, декоративного атласа и тёмно-синей шерсти белыми пенными гребнями волн, и она похожа на штормовой океан, разлившийся за порогом замка, в котором ей дали жизнь и отняли её. Бурерождённая.

— Дома Старков, — поправляет Джон, вежливо склоняя голову, но всё ещё смотря на неё.

— Но вы Старк! — должно быть, её ответ звучит слишком резко, но взгляд смягчает слово. — Вы Старк в глазах ваших людей, в глазах вашей семьи. Вы Старк в моих глазах.

Огонь трещит и рассыпает искры, среди звуков бури за толстыми каменными стенами раскатисто поёт Дрогон между потрескивающих первыми молниями туч. Джон выдыхает печальную улыбку, кидая взгляд в далёкий угол комнаты, и не может подобрать ответа, который бы здесь сгодился, кроме скупого и безликого «Благодарю». Но он не хочет произносить его и заканчивать разговор.

Дейенерис коротко кашляет, безотчетно сжимая руки, и отворачивается к камину — но тут же снова оборачивается к нему, словно наказывая себя за слабовольность.

— Так что же насчёт лютоволков? Мой брат когда-то говорил, они размером с лошадь и способны задрать целых двух медведей за раз! Есть в этих суждениях хоть доля правды, и зря ли я подняла его на смех? Мне, помнится, здорово за это досталось!

Дождь колотит в окна, будто вот-вот вышибет из них дребезжащие стёкла; свечи потухли, оплавились в подсвечниках, но камин даёт ещё достаточно света. Планы, карты и свитки, фолианты и рукописи устилают стол, а поверх них на обороте старого письма Джон углем пытается изобразить морду Призрака, чтоб показать Дейенерис, чем она отличается от волчьей. У него получается ужасно, руки воина совсем не знакомы с тонким искусством живописи, и королева андалов, ройнаров и Первых Людей, присев подле него на краю стола, подрагивая кончиками губ, едва сдерживает разбирающий её смех. Джон и сам чувствует себя глупо, но ещё глупее бросить рисовать, раз уж начал. Её глаза горят неподдельным интересом, и, старательно выводя углем длинный клык, он поясняет ей то, что отныне хранит на себе тонкая старая бумага, на словах. Он бы желал, чтоб так же просто было облечь в слова то, что хранит в себе его сердце.

***

— Джон!

Она оглядывается через плечо, лишь на мгновение отрывая взгляд от твари, когда-то бывшей человеком. Оно опутано крепкими верёвками, брошено в клетку, приковано цепями к её толстому железному полу, будто всего прочего не достаточно. Достаточно ли? Дейенерис видела Короля Ночи, видела его армию там, на покрытом осколками льда озере, навсегда ставшим могилой одному из её детей — ребёнку, которого она всё ещё оплакивала в своём сердце и всегда будет. Что может сдержать саму Смерть? Неужели клеть да наброшенная на голову мешковина сгодятся?

Подошвы сапог гулко стучат по деревянным доскам, и Джон Сноу, выныривая из тени в углу, где он, укутавшись в плащ, сгорбился на своём посту неусыпного стража, подходит к своей королеве, замирая в двух шагах позади неё.

— Лорд Старк, — исправляется Дейенерис, понимая, что совершила оплошность.

Но правильные слова кажутся чужими для её губ, правильные слова вязнут во рту, словно холодный браавоский кисель, к которому она когда-то так и не смогла привыкнуть, и не принадлежат языку, на котором говорит её сердце, разум, всё её существо. Джон. Джон, Джон… Не лорд Старк. Не лорд Сноу. Ни чей лорд и ни чей король, только Джон. Её…

Нет. Ей не стоит думать об этом, не сейчас, когда Смерть хрипит и извивается в путах, звенит цепями в пяти шагах от неё, Смерть безмолвно твердит ей: «Зима пришла. И я иду следом». Ей нельзя отвлекаться от их общей цели, от главного предназначения, ей точно не следует…

— Моя королева?

Дрожь холодными иглами бежит по позвоночнику так же как в тот, первый раз, когда его хриплый, обветренный, подобно лицу, лютыми северными морозами голос произносит эти слова. Пол покачивается под ногами в такт рассекающим бурные воды бортам корабля, и это отнюдь не помогает королеве твёрдо стоять на принятом решении. Да, она жаждет быть его королевой. Возможно, она жаждет быть только его королевой, но всё это блажь, непростительная глупость. Она уже любила однажды, и однажды думала, что полюбила вновь. Она убила свою первую любовь, своими же руками погасила своё солнце и звёзды навечно. Что до второй… Второй, как оказалось, не было и вовсе. Для неё не было.

…Как нет и этой? Возможно ли, что она ошибается вновь, что в трюме у северных берегов, вдоль которых лежит их курс, замерзает даже драконья кровь, и океан слишком сильно раскачивает палубу?