Страница 4 из 122
— Да ты что? Нет, конечно! — заверила его малютка Гроттер. — Мы с Ванькой вообще ворон обсуждали. Жутко интересная тема! Так увлеклись, что даже тебя не заметили. Правда? — ведьма, обворожительно улыбнувшись, повернулась к Маечнику.
— Чистая правда! — расплываясь в ответной улыбке, подтвердил Ванька и, наклонившись, быстро поцеловал Таню.
— Ой, нет, я вас умоляю! — золотой рыбкой взмолился Ягун. — Подождите с этим пока я умотаю! Кстати, я сделаю это прямо сейчас, — добавил внук Ягге, озабоченно взглянув на магические часы, встроенные в панель на его пылесосе. — А то мне ещё половину нашего курса облететь надо.
Баб-Ягун покосился на сгущающиеся за окном летние сумерки и обречённо вздохнул. Конечно, он мог остаться у друзей на ночь, но прекрасно понимал, что:
пункт А: Ему явно светит спать на полу, за неимением у Ваньки и Тани апартаментов для гостей.
пункт Б: У них наверняка есть свои заботы, кроме как заниматься обслуживанием Ягунчика.
пункт В: Катька точно убьёт его, если он не вернётся до завтрашнего вечера, как божился ей перед отлётом, и опоздает на репетицию свадьбы. А если Ягун останется ночевать, то к этому времени явно не успеет.
Поэтому он быстро распрощался с Маечником и Таней, завёл пылесос и через десять минут уже находился где-то на полпути к Красноярску, где ему ещё предстояло обрадовать в десятом часу вечера своим залётом через распахнутое окно спальни Лизу Зализину, которой как раз в это время снился сон о том, как они с Глебушкой и Ванечкой живьём закапывают вампирюгу Гроттер на Тибидохском кладбище.
Сразу после отлёта Баб-Ягуна Таня вышла на крыльцо с чашкой свежезаваренного травяного чая. Уже окончательно стемнело, и прохладный вечерний ветер теребил на ветру её медно-рыжие курчавые волосы. Откуда-то из леса доносились скрип лешаков и плеск русалок в ближайшем болоте. В кронах тёмных деревьев слышался еле уловимый шорох — птицы укладывались на ночь в своих гнёздах. Где-то в траве, возле самого крыльца, где стояла девушка, проснулся и начал стрекотать сверчок.
Лес жил своей жизнью — жизнью, в которой ей, Тане Гроттер, отводилось очень мало места. Порой Таня чувствовала себя чужой в этой жизни. Да, ей очень нравился Иртыш, нравились его обитатели, нравилось вместе с Ванькой лечить различных забавных зверей. Причём, попадались даже такие, о которых она ни разу не слышала. И именно в такие моменты Таня как никто понимала Ваньку — опыт, полученный здесь, не смогла бы заменить ни одна магспирантура мира. Ведьме было хорошо, легко и радостно на душе среди старого, но всё ещё живущего бурной жизнью леса. Но всё же… Всё же…
«Нет, не моё это всё! — в который раз убеждалась Таня, неизменно возвращаясь к этим мыслям каждый день, когда перепадала свободная минутка. — Я здесь как на экскурсии! Всё красиво, замечательно, и все, вроде бы, рады, но ты знаешь, что вот сейчас экскурсовод проведёт тебя по последнему залу и, пожелав приятного дня, укажет направление выхода».
Это сравнение как нельзя лучше отражало её чувства. Сколько не старалась, Таня не могла отделаться от постоянного ощущения, что всё, находящееся вокруг неё — не навсегда. Что вот-вот придёт дяденька экскурсовод и попросит удалиться из закрывающегося музея. Только вот этим дяденькой, а вернее, тётенькой, будет она сама. «Посмотрели, детки, ручками потрогали, на стульчиках посидели? А теперь пора домой!».
«Домой». Сколько бы Таня не убеждала себя, что теперь её дом здесь, рядом с Ванькой, её любимым, вихрастым Ванькой, который старался сделать всё для того, чтоб она ни в чём не нуждалась и жила счастливо, но сердце, этот вечный враг женщин, упрямо твердило, что маленькой двухкомнатной избушке на Иртыше никогда не суждено будет называться её домом. Гроттер злилась на себя, загоняла мысли в угол, но они всё равно возвращались каждый раз, когда Ванька, уходя лечить лесных гарпий или лешаков, оставлял её одну. Как-то Таня от безысходности даже попробовала поговорить об этом с домовым.
Правда, Прохор, который был уже весьма преклонных лет даже по меркам нежити, пару месяцев назад объявил, что уходит на покой и жаждет провести свою старость где-нибудь в тихом и уединённом месте, где нет грязных котлов и разнесённых вдребезги самоваров. Это оказалось ещё одним его заскоком, потому что домовые, как правило, не любят менять место жительства (за исключением случаев, когда предыдущее было уничтожено). Но свято место, как говорится, пусто не бывает. А с таким хозяином, как Валялкин, который настолько обожал всяких магических существ, что чуть ли не всю работу за домового сам делал, у них всего через неделю уже объявился другой помощник, не упустивший случая занять выгодную вакансию. Нового домового звали Афанасий, и характер у него был довольно скверный, но всё-таки добрый. Этим Афанасий чем-то смутно напоминал Тане её деда, Феофила, и по этой причине рыжеволосая ведьма прониклась к домовому глубокой симпатией. Нафане — как называла его Гроттер, вспоминая старый советский мультик про домового, который как-то раз, в возрасте семи лет, халявно смотрела в гостиной Дурневых, пока семейство отдыхало в аквапарке, — новая хозяйка тоже нравилась, хоть он и отказывался это открыто признавать. С ворчанием выслушав ведьму, домовой, помнится, ответил: «А ты, хозяйка, не терзай себя. Подожди ещё месяцок-другой, к себе поприслушивайся, к ощущениям своим. Слетай в этот ваш Тиби Охс, или как его? А там глядишь, всё и прояснится. Если действительно дорого тебе всё это, — тут домовой широким жестом обвёл рукой избушку и дворик за окном с виднеющейся в паре шагов опушкой леса, — душа назад позовёт. А если не позовёт, там уж сама делай выводы».
Таня усмехнулась, вспоминая этот совет. Самой делать выводы… Принимать решения… Как раз это у неё упорно и не получалось, если только решение не требовалось немедленно, сию секунду, и от него напрямую не зависела как минимум судьба одного мира. Как только же ей предоставлялось вольное неограниченное время на раздумья, способность мыслить быстро, конкретно, чётко и бескомпромиссно проваливалась к Чуме. Последние несколько лет она только и металась от одного решения к другому, пыталась найти компромисс, мучилась. Виновато ли в этом было слияние сознаний с её во многом по характеру противоположным ей двойником Таньей, так и норовившим в первое время «перетянуть одеяло на свою сторону», или же она сама — факт оставался фактом. Даже сейчас, когда, казалось бы, всё было уже решено, и пути назад не было, она всё равно, всё ещё пыталась что-то прояснить, за что-то зацепиться, вернуться назад. А для чего? На этот вопрос даже у самой Тани не было однозначного ответа.
И вот сейчас, сидя на деревянных, чуть покосившихся ступеньках крыльца в свете слабого фонаря, висящего рядом со входом, Грозная Русская Гротти опять туманно размышляла над своим будущим. Но, наскучив топтаться на одном месте, мысли её довольно скоро переметнулись на недавний разговор с Баб-Ягуном.
«Итак, подведём итоги, — подумала Таня, мысленно стараясь собрать в одну кучку всю имеющуюся у неё информацию. — У Бессмертника Кощеева есть что-то очень ценное — какой-то артефакт — который явно ему не принадлежит. Причём артефакт настолько важен или силён (а возможно и то, и другое одновременно), что его непрочь заполучить сам Лигул и, не исключено, не он один. Поэтому Кощеев решил перепрятать артефакт. Неужели он так боится его потерять, что приказал даже перекрыть Гардарику, причём на целую неделю? К чему такой большой срок?» — эти вопросы так и остались без ответа. «Сплошные непонятки!» — устало подумала Таня, поднимаясь со ступеней. Впрочем, это было не её дело и не её проблемы, чтоб во что бы то ни стало пытаться разобраться в паранойе Кощеева. Хотелось спать, а надо было ещё пойти вымучить из себя и своих не шибко первоклассных кулинарных способностей ужин для Ваньки. «Он, бедный, опять ничего из-за этих русалок целый день не ел!» — со вздохом вспомнила она.
Дело было в том, что Маечник уже второй день пытался найти на дальних болотах цветок Цветика-Семицветика. Причём, это был совсем не тот пресловутый цветок, способный исполнить семь любых желаний, как настойчиво убеждали лопухоидных детей нескончаемые телевизионные мультики. Настоящее волшебное свойство Цветика заключалось в способности лечить нежить от любой болезни. Правда, не всю, а только тех, кто стоял на, так называемой, «стороне Света». Таковыми считались лешаки, русалки, водяные, домовые и прочие подобные создания, не приносящие вреда магам. Конечно, для нежити борьба Света и Тьмы была пустым звуком, но всё-таки…