Страница 107 из 122
— Так, ну всё! — переведя дух, решительно объявила Таня. — Не подумай, что я жалуюсь, но твоя адекватность меня пугает! И я сейчас пойду за Ягге и вытащу её прямо из-за праздничного стола.
— Нет-нет-нет, ты что! — вскинулась Зализина, умоляюще хватая начавшую вставать Таню за рукав. — Пожалуйста, просто…
Она не нашла слов, сделав несколько судорожных вдохов и отвернув от Гроттер заплаканное лицо. Пальцы на ведьмином рукаве разжались.
Таня снова опустилась на ступеньку, мягко заметив:
— Если ты хочешь что-то рассказать — я слушаю. Если тебе тяжело об этом говорить, можешь просто… в двух словах.
Лиза выдохнула что-то, похожее на смешок, и поглядела на Таню, утерев ладонью мокрый нос.
— В двух словах?
Гроттер кивнула, отводя от её щеки приставшую светлую прядь.
— Таня, ты помнишь меня? — вдруг шепотом спросила Лиза, глядя на неё красными, влажно блестящими глазами.
Гроттер сдвинула брови, медленно покачав головой.
— Лиза, я не понимаю…
— Ты помнишь меня? — повторила Зализана, смаргивая последние слезы. — Ту меня, раньше, настоящую? Ты помнишь, после чего я стала… ненормальной? — сипло выдавила она и, не дождавшись от Гроттер ответа, с горькой улыбкой покачала головой. — И никто не помнит! Это как будто… часть проклятия. Все просто забыли. Никто даже не понял, что что-то изменилось. Я «вылечилась», но никто даже не заметил, что на самом деле нет! То есть да, мне больше не угрожала смерть, но это было хуже! Это было ужасно, это как будто годами колотишь в толстое стекло, и никто тебя не видит, не слышит… И короткие моменты просветления только делают всё ещё хуже, потому что в них ты кристально ясно осознаешь, что ничего не можешь сделать, чтоб это остановить, и никто тебе не может помочь.
У Тани в животе свернулся клубок ледяных слизких змей.
— Лиза, объясни.
Блондинка пересела на ступеньке, на этот раз обернувшись к Тане всем телом и прислонившись спиной к каменным перилам.
— Помнишь ту историю со славянскими богами на четвёртом курсе? Безумный стекольщик, Мировое дерево… Зеркало со Стекольщиком перенесли в кабинет академика, я пробралась туда, и на меня напал Троян. Он проклял меня, это доставило много проблем Сарданапалу, да и вообще всем. И тебе тоже. Прости, — Лиза запнулась. — Позже, когда всё закончилось, проклятие было снято. Только вот никто из вас так и не понял, что оно было снято не до конца, — горько пояснила она.
— Троян отменил чары, да только никто не взял в расчёт, что это был, пожалуй, один из самых жестоких богов, причём не только среди славянской мифологии. Он счёл, что подарить мне жизнь будет слишком… милостиво с его стороны, поэтому он решил её «скрасить» в своей своеобразной манере. Сумасшествие ушло, а вот истерия — она осталась там же, где и была: глубоко во мне, куда уже успела пробраться разрушающая магия. Сарданапал с учителями, возможно, и догадались об этом после моего «выздоровления», но сделать ничего не смогли — шутка ли, с богами в магии тягаться. Так и получилось, что я стала закоренелой истеричкой. Падать из крайности в крайность, беситься на пустых местах… Это было странное ощущение, знаешь, — Лиза всхлипнула и убрала за ухо свесившуюся на лицо светлую прядь. — Осознавать, что поступаешь ужасно, поступаешь отвратительно, но сделать с собой ничего не можешь, как будто язык и тело тебе не принадлежат. В добавок, мне было плохо. Мне было обидно, что никому не показалось странным, что моё поведение изменилось, никого это не насторожило, не удивило — как будто бы я такой всё время и была. А все эти ощущения были всё равно что топливом для проклятия Трояна.
Пока Лиза говорила, в памяти Тани аккуратно вставали на свои места разрозненные кусочки мозаики. Вслед за шоком осознания на Гроттер накатила волна жуткого стыда. Ведь она тоже была из тех, кто с самого начала воспринимал поведение Лизы как данное, а не как что-то из ряда вон выходящее. «А ведь, если действительно вспомнить, до той истории с Безумным Стекольщиком она была другой, — осознала Таня, по-новому всматриваясь в лицо девушки напротив, как будто видела её впервые за долгие годы — что, в какой-то степени, так и было. — Никаких скандалов с её участием не помню, всегда в драконбольной команде меня прикрывала… Да и не ссорилась я с ней никогда, в отличие от той же Гробыни. И на Ваньку она не бросалась, как тигрица на мясо — я ведь до всей той истории даже не догадывалась, что она его любит! Древнир, да как мы все вообще могли проморгать такие изменения?! И правда, никто ведь даже не заинтересовался…»
Тане захотелось отвесить себе хорошую оплеуху за свой же собственный идиотизм. Но конечно, в то время она куда больше была озабочена беспринципными подкатами Зализиной к Ваньке, чем её изменениями в поведении, и если эти изменения и замечала, то, как и все (и не без злорадной радости) списывала те всего лишь на «раскрытие истинной личности» однокурсницы, подростковые гормоны, всякую смешную, просто нелепую ерунду…
Тем временем Зализина продолжала:
— Наверное, за последние годы я вообще ни разу по-настоящему не была счастлива. После очередного скандала меня съедала совесть, новая горечь… Такое состояние, близкое к отчаянию, что так придётся прожить всю жизнь. А когда я пыталась сдерживать себя от конфликтов, вся, берущаяся неизвестно откуда, совершенно не свойственная мне агрессия обрушивалась на меня саму, накапливалась внутри. Это буквально физически выворачивало меня наизнанку и, в итоге, всё равно выливалось в очередной скандал или какие-то омерзительные действия. Насчёт той истории с Локоном Афродиты, — внезапно произнесла она, и тут же с жаром повернулась к Тане. — Я не могла себя заставить прекратить! Прости, прости!.. Я очень сильно пыталась, но от этого всё только усугубилось. Я чуть тебя не убила, а ты ведь меня почти спасла тогда.
— Спасла?
Лиза торопливо закивала.
— Вернее, не совсем ты — магия Локона, которой ты соединила меня с Глебом.
Таня поджала губы. Этой частью своей биографии она не гордилась. Вспоминать, что Глеб Бейбарсов целый год прожил в предельно близких отношениях с другой ведьмой, причём с её же, Тани Гроттер, милости и благословения, с каждым разом становилось всё менее приятно. К тому же, снова пришлось подавлять вспышку раздражения к абсолютно, вот уж точно не виноватой в этом Лизе.
— Любовная магия Локона ослабила на время остаточное действие проклятия Трояна. Ну, по крайней мере, разум получил хоть какую-то власть над телом, которым раньше всецело владели ничем не приглушаемые негативные эмоции. И осознание, что кто-то заботится обо мне, что наконец-то кто-то есть рядом, кто любит меня, и на кого я могу рассчитывать, внушало надежду, что не всё так хреново, и со временем магия Локона окончательно вытеснит проклятие. В тот год, пока я жила с Глебом, и пока мы находились под действием чар Афродиты, я действительно, впервые за долгое время, ощущала себя если и не счастливой в нормальном смысле этого слова, то хотя бы не «Бедной Лизон», — она усмехнулась, и усмехнулась невесело. — Иногда, непродолжительное время, могла даже полностью контролировать себя, быть собой. Немного, конечно, но мне выбирать не приходилось, так что и этому была рада.
Таня слушала Лизу, скользя взглядом вдоль вереницы узких ступеней, уходящих вниз. На них плясали отблески снова ярко-оранжевого, с красными потрескивающими искорками, пламени факелов. После того трехнедельного мертвенно-голубого, холодного огня, на который все обитатели замка успели вдоволь насмотреться, уже один вид этого родного тёплого света вселял умиротворение.
…Но сейчас его созерцание особо не помогало расслабиться. Ведьма сощурилась на факелы. Как там сказал Глеб совсем недавно, при их второй встрече в магпункте этим летом? Что-то о том, что Лиза, вообще-то, «довольно нормальная и даже в чём-то милая», и что у неё были светлые периоды. Тогда Таня сразу выкинула его слова из головы, да и первоначально не придала никакого значения, приписав их желанию Глеба заставить её поревновать. Но сейчас, вспомнив сказанное бывшим некромагом как дополнение ко всему, при чём непосредственно присутствовала и о чем знала сама, Таня получила доказательства правдивости слов Лизы, так что оставшиеся сомнения в отношении искренности последней были решительно отметены.