Страница 4 из 8
— Тогда с Тангро ты точно подружишься.
— А кто такой Тангро?
— Мой пелопоннесский карликовый зелёный дракон, которого пришлось оставить у Тани, пока я здесь.
Ирка второй раз за этот разговор потеряла дар речи.
— У меня есть собака, а у тебя есть свой собственный дракон?
— Карликовый, — скромно напомнил Ванька.
— Эй, ты чего вскочила, как ужаленная? — секунду спустя не понял мужчина.
— Я вспомнила, что мне срочно нужно вымыть голову! Немедленно! Нам вечером ещё в магазин, мне нельзя идти по улице в таком кошмарном виде! — громко крикнула Ирка, пролетая прихожую под Ванькино озадаченное: «Так магазин ведь в этом же доме…»
— Нам надо в другой магазин! — отрезала Дева Надежды, хлопья дверью ванной и не расслышав при этом Ванькино: «…и вид вовсе не кошмарный, даже не чуть-чуть».
Накинув крючок, Ирка обернулась к большому и овальному, в нелепой ярко-оранжевой пластмассовой раме зеркалу на стене над умывальником и быстро начала оглядывать свою шею, вертя голову то так, то этак, и бегло ощупывая её руками. Затем скинула домашнюю кофту, майку — избавилась абсолютно от всей одежды — и, встав на носки, чтоб было лучше видно, юлой завертелась перед зеркалом, внимательно вглядываясь в отражение и особенно изучая свою покрытую россыпью родинок спину.
Спустя три минуты пришлось признать, что маленькая и невесомая золотая стрела ни в какой её филейной части тела всё-таки не торчала, а значит, случайной жертвой пакостно настроенного купидончика, которому кто-то не доплатил конфет за почту, Дева Надежды не стала. И вся моральная ответственность за так резко вздыбившиеся в ней чувства лежала целиком и полностью на ней.
Вспомнив, что голову для поддержания легенды вымыть все-таки придётся — не возвращаться же в гостиную и не объявлять Ваньке, что она бегала в ванную проверить, можно ли как-то более логично, чем абсолютно спонтанной влюбленностью, объяснить дикие гормональные вспышки её организма в его присутствии, — Ирка повернула кран горячей воды…
И тут услышала за спиной вкрадчивое «мя-яу».
Дева Надежды обернулась, чтоб узреть полупрозрачного гладкошерстного рыжего кота, сидящего на резиновом зелёном коврике у ванны. Кот внимательно рассматривал девушку. Ирка прищурилась.
— Лучше бы тебе и правда иметь кошачье сознание, — выразительно пригрозила она, подавив уже бесполезное желание закрыться от постороннего взгляда ближайшим полотенцем.
Кот то ли и правда не понял человеческой речи, то ли умело прикинулся. Призрак шевельнул обернутым вокруг себя хвостом и принялся вылизывать лапу.
Ирка скосила глаза на валяющиеся у её ног джинсы, из кармана которых торчал волшебный ошейник. Всего-то надо было присесть, вытащить его и защёлкнуть на шее кота — тот выглядел мирно и вряд ли бы удрал, если бы она сделала это достаточно медленно. По крайней мере, этот план имел некоторый шанс на успех: не факт, что у Ирки бы получилось, но можно было хотя бы попробовать.
Кот бросил умываться и снова задрал к Ирке морду.
— Брысь! — даже не шелохнувшись, одними губами шикнула на него Дева Надежды.
Слово «брысь» призраку, видно, было знакомо. Кот вскочил, совершил два прыжка и нырнул в облицованную кафелем стену под раковиной.
Ирка посмотрела на Ирку в мутном, уже начавшем запотевать отражении, и обреченно констатировала:
— Ты головой двинулась.
***
Прошло ещё четыре дня. Кот исправно пакостил исподтишка, но снова не показывался — ни бывшей валькирии, ни Ваньке, презрев все профессиональные ухищрения, которые тот испробовал. Ирка, то и дело беспокойно покусывая губу, начинала мучиться совестью. Что она наделала! А если это вообще был их единственный шанс изловить полтергейста вовремя, и она собственноручно завалили миссию, порученную ей Светом, ради… чего?! А если её ещё и с должности попрут за такое? Окончательно отлучат от валькирий, от Света, вернут в инвалидное кресло?..
Нет, конечно, не вернут. Конечно, простят. Скорее всего, даже не узнают, насколько она виновата. Не справилась — так не справилась, Свет не Мрак, чтоб рубить головы с плеч за каждую неудачу, каждую оплошность. В мире будет несколькими добрыми делами меньше, несколькими эйдосами тусклее — и это останется только на её совести. И это всё потому, что она как дурочка, как полная идиотка!..
Ирка зажмурилась и хлопнула себя ладонью по лбу. Обеими руками зачесала всклокоченные волосы назад, затем встала с кровати и в спортивных штанах и майке, в которых пыталась заснуть, побрела из комнаты на кухню. Когда она нервничала, ей хотелось есть, и чем ближе было к полуночи, тем чётче её гастрономические фантазии приобретали очертания последних трёх сосисок из пачки в холодильнике.
Из комнаты Валялкина — то есть из гостиной, где на потрепанном жизнью и по этой причине уже не раскладывающемся узком диване он уже неделю коротал свои ночи — из-за закрытой двери доносилось тихое несвязное брынчание. Ирка, проходя мимо, удивленно остановилась, прислушиваясь. Нерешительно занесла руку, затем всё же тихонько постучала.
— Заходи.
Дева Надежды отворила дверь и сунула в гостиную голову.
Здесь горел только высокий торшер под цветастым абажуром, выглядывающий из-за спинки дивана. Ванька в мятой белой футболке и забавно похожих на её собственные штанах сидел поверх одеяла с гитарой на коленях.
— Ты где это взял? — вскинув брови и недоверчиво улыбаясь, спросила Ирка.
— Тут. За шкафом стояла, вон там, сбоку. За шторой, — показал рукой Валялкин. — До неё наш неуловимый пушистый друг, кстати, тоже успел добраться.
Он чуть наклонил гитару, так что свет попал на вдоль и поперёк исцарапанный, да и без того потрескавшийся лак на дереве корпуса. Инструмент, как и вся квартира в целом, был родом из другой эпохи. Струны, однако, все уцелели.
— Играешь? — кивнула Ирка, проходя в комнату и присаживаясь на другой край дивана.
Валялкин с сожалением покачал головой.
— Нет, не умею. Не успел научиться. Так… брынчу просто. Ностальгия.
— У нас дома была гитара в детстве — отец играл. Мне нравилось слушать, струны трогать. Он мне всякие детские песенки, помню, пел. А потом не стало ни гитары, ни трезвого отца — уж и не помню, в какой последовательности, — вздохнул Валялкин и улыбнулся, словно это была шутка. Но Ирка поняла, что не была.
— Мне очень жаль.
Мужчина покачал вихрастой головой.
— Я давно это пережил.
— Ну, а ты? Умеешь? — помолчав с мгновение, он чуть качнул инструмент на коленях в её сторону, словно предлагая.
Ирка смешно сморщила нос.
— Ну… Чуть-чуть, — максимально сблизив большой и указательный пальцы, призналась она. — Я только одну песню знаю! Меня Гелата — валькирия воскрешающего копья — её играть научила, когда мы в дозоре сидели — это её любимая. Я сама ещё тогда валькирией была.
Ванька засмеялся.
— Что? — нахмурившись, не поняла Ирка.
— Я думал, в дозорах полагается стоять, я не сидеть, — он лукаво склонил на бок голову.
— А, ты об этом!.. Это был дозор ради дозора, никакой реальной смысловой нагрузки не нёс — Фулона проводила учения. Ну, так это называлось в начале, а на деле всё быстро реорганизовалось в двухдневный подмосковный пикник у Холы на даче. Оруженосцы шашлыков нажарили, Гелата на гитаре играла, Ильга пела, а Бэтла зачитывала анекдоты из какой-то старой газетки, в которой таранку принесла… Да, хорошо тогда с девчонками отдохнули, — улыбнулась воспоминаниям нынешняя Дева Надежды.
— Сыграешь мне? Хочу послушать.
— Любимую песню Гелаты? — предположила Ирка, принимая протянутую гитару и перекидывая через шею потрепанный тканевой ремешок.
— Твой голос. Он мне очень нравится, — честно признался Валялкин.
Ирка, сдвинув брови, сосредоточенно рассматривала свои пальцы на грифе, в этот момент зажимающие первый аккорд.
— А мне нравится твой, — под стук сердца в груди негромко заметила она и быстро добавила: — Пою я ужасно — предупреждаю!..
Всё ещё следя взглядом только за своими пальцами, Ирка, вспоминая, перебрала пару аккордов. Затем ещё пару, приноровилась. Поджала под себя одну ногу, подкрутила колки, начала заново. Инструментальная часть, вроде, выходила неплохо, и она негромко запела: