Гоньба

   Всё как прежде. Этих людей не интересуют мои знания, умения, возможности... Они понимают только привычные этикетки. Для них нет человека, нет реальности - это сложно. Это - думать надо. Смотреть-видеть. Только ярлыки. Так проще.

   Они видят не Воеводу Всеволжского, не создателя и государя нового обширного владения, городов и весей. Правителя, полководца, изобретателя, организатора, учителя... Человека. Не бывает здесь просто человека! Есть боярин, поп, смерд. Или - холоп. Инструмент для удовлетворения нужд владельца. Все роли расписаны. Даже не с рождения - с дедов-прадедов. Этот - господин, тот - орудие говорящее.

   Люди судят по своему опыту. В его рамках. Выходящее за рамки, новизна... - Не, не бывает.

   "Что было - то и будет. И нет ничего нового под луной".

   Был Ванька - любимый холоп. Может стать - нелюбимым, может - беглым. Но холопом - останется. Как и боярин. Может - стать важным, может - опальным. Всё. У них даже мысли возникнуть не может, что давешний наложник - воевода. Так не бывает. Противу всех законов людских и божеских.

   Они в этом уверены. Это их вера. Их надежда. На неизменность мира. Их любовь. К вечному "нет ничего нового". Никакие аргументы и прецеденты - не переубедят. "Священная триада" - не рациональна, не разумна. "Вера, надежда, любовь" - где здесь место для информации, логики?

   Собственный локальный опыт - абсолютизируется. Об ином, о возможных вариантах - не знают. И знать - не хотят. "Знать" - тяжело, трудно. А мы так, по простому. Беглый холоп? - Сыскать и казнить. Таково общее, общественное мнение. Всенародный обычай. Выражено в форме национального "вечного" закона, "Русской Правды".

   Хотеней, видимо, понял мой задумчивый неотрывный взгляд, случайное движение руки, как намёк. Как приглашение. Понял так, как ему представлялось "правильно". В меру собственного понимания и соображения.

   "Мы видим только то, что мы готовы увидеть".

   Выгнав прислужника, многообещающе улыбаясь под моим остановившимся взглядом, он начал раздеваться.

   До меня дошло не сразу. А когда я дёрнулся, скривившись сразу от боли в спине, Хотеней заторопился, успокаивающе бормоча:

  -- Сща-сща, погодь малость. Я ж завсегда знал - ты парнишка крепкий, всякое чего вынесешь-вытерпишь. За-ради господина свого удовольствия. Я ж вижу - ты в животе. И сразу ж... Старая-то любовь - не ржавеет, оно ж завсегда... Я ж у тя, помнишь? - хе-хе... первый. У тя после много-то...? Не-не, я не сержусь. Судьба у тя такая. "Кто прошлое помянет...". Чую-чую - разгорается у тя. Ждёшь - не дождёшься. Потерпи чуток. Счас побалуемся. Сщас уж мы... за все годы-пропуски... Целочка моя серебряная.

   Шуба, шапка и кафтан его уже лежали на лавке. Теперь он торопливо выпутался из верхней рубахи, скинул, чуть не упав, сапоги и штаны и, оставшись в исподнем, подхватив корчажку с маслом, двинулся ко мне.

   Улыбочка его обретала всё большую победительность. Насыщалась торжеством. Переходя в гарантийное обязательство. В однозначную уверенность в предстоящем мне "неземном блаженстве". В качестве "ворот в райские кущи". Не в роли "путника входящего", а в роли "несущей конструкции", "двух столбов с перекладиной".

   Интересно: обладают ли "райские ворота" эмоциями? Если "да", то они должны, вероятно, заслышав очередные приглашающие слова апостола Петра, испытывать восторг. И чувство глубокого удовлетворения от каждого входящего в них праведника.

   Соображал я худо, говорить вовсе не мог, а всякое шевеление - отдавало огнём в спине. В голове была вермишель. Из обрывков тех ещё, самых первых, самых ярких картинок нашего Киевского общения. Из множества более поздних разных воспоминаний. Из сегодняшних ощущений. Под кнутами и сапогами. Из понимания близости сегодняшней собственной смерти, от которой он меня спас.

   Спас от смерти под кнутом, чтобы одеть свой законный ошейник? Чтобы подвести под свой законный кнут? "Спас-на-плети" из Саввушкиных подземелий как наяву встал перед глазами.

   Хотеней опустился на колени между моих побитых ног, искательно заглянул в глаза, нежно и многообещающе улыбаясь, помахивая корчажкой, забормотал благожелательно-успокоительно:

  -- Ты повернись-ка, потихонечку-полегонечку, я ж не тороплю, я ж вот маслицем, осторожненько, ты и не почувствуешь, мягенько-ласковенько...

   Когда-то у него были славные весёлые серые глаза. В них был... смысл моей жизни. Свет небесный. Источник радости и причина волнений. А теперь... повыцвели. Веки набрякли. Сосудики полопались. И всё выражение физиономии... как-то сальненко-подловатенькое.

   Я неуверенно протянул руку к его лицу. Неужели в реале - вот так? Я понимаю: потрясения вляпа, смена тела, смена мира, паника непонимания, пытки и муки застенка, ужас пустоты одиночества... Но... Неужели я настолько его придумал? Настолько далеко от действительного? А в реале здесь... Даже не "плохо". Просто... серо. Скучно. Мелко. Не... невыразительно.

   Какой ж ты выдумщик, Ванюша! Удивительная способность к фантазии, иллюзии, самообману.

   Побитая рука моя не дотянулась до его лица, упала на рубаху. Я чуть потянул вверх, пытаясь хотя бы потрогать так нравившуюся мне когда-то его бородку. Теперь в ней были уже видны седые нити, она стала больше и неаккуратно торчала на две стороны.

  -- Чего, миленький, снять? Хочешь, чтобы мы с тобой... голым по голому? Как в первый раз? Ух ты, мой хороший, сладенький...

   Хотеней, продолжая умильно ворковать, отставил корчажку в сторону, ухватил двумя руками за подол и вздёрнул рубаху вверх. Я, чуть кривясь от боли, дотянулся левой, прихватив его руки, скрещённые над головой, над закрытым тканью лицом, а правой воткнул нож.

   Ему в бок. На два пальца ниже линии хорошо видимого соска. Между рёбер. По рукоять.