Герцогиня

   Женщина дёрнулась от боли, напряглась, сжалась. И в ответ мгновенно сжалась на ней и в ней - когтистая лапа. Готовая не только неторопливо сдирать шелковистую кожу кусочками с живого трепещущего тела, но и вырывать из этого тела куски горячего, дышащего ещё, мяса.

  -- Спокойно. Только спокойно. Терпи. И это пройдёт, - повторяла себе женщина.

   Выдохнув в душную темноту своего матерчатого кокона, она заставила себя расслабиться. Лапа чуть задержала захват, чуть пошевелилась из стороны в сторону, чуть повстряхивала плотно стиснутый в ладони женский задок. Словно проверяя полноту и необратимость явленной покорности. Словно напоминая: "И длань моя на вые твоей". Или на чём ещё подходящем. И тоже ослабела. Пальцы по одному прекращали своё жёсткое касание. Отпустили процарапанное тело нижние, отодвинулся, кажется и вовсе покинул пробитые "ворота крепости" второй таран.

   Бешеный стук женского сердца стал стихать. Но первый "таран" вдруг провернулся. Вызвав своей неожиданностью и потоком резких ощущений, короткое, исключительно инстинктивное, вздрагивание женского тела.

   А-ах! - вскрик-вздох. И немедленный, подгоняемый страхом вызвать недовольное недоумение своего владельца в проявлении глупой вздорной дерзости, и неизбежно незамедлительно следующую боль - о-ох - выдох.

  -- Нет! Нет! Это просто случайность! Соринка в глаз... Всё хорошо. Я твоя. Вся. В руке твоей. Господин.

   Слова эти, даже и будучи высказанными, не могли прозвучать вовне. Но одновременно, даже без мысленного приказа, даже до слов, тело её всё выразило наглядно: робко, будто прося извинения за невоспитанность хозяйки, прижался к "тарану", старательно игнорируя причиняемую себе этим движением боль, истерзанный, окровавлённый мышечный завиток, и тут же разжался, освобождая "тарану" свободный путь внутрь чуть прогнувшегося, добровольно чуть налезшего на источник мучений, предлагающего познакомиться с собой глубже, тела.

   "Для вас - везде пути открыты".

   Глава 522

   Жёсткая клешня вдруг резко ухватила правую ягодицу женщины. Уже горячую, уже раскрасневшуюся от прилившей крови. Покрутила. Вызывая острые ощущения в многострадальном заднем отверстии. Сжала. Трепещущий в ладони кусок мягкого тёплого мяса. Сильнее. Ещё. Вдавливая, вминая нежную кожу в нежные мышцы. Делая им больно. Уродливо меняя форму, восхищавших немногих удостоенных счастья видеть столь совершенное полушарие. Пальцы чуть подвигались, будто примеряясь как бы тут удобнее ухватить. Чтобы вырвать. Кус на жаркое. Потянули вверх и в сторону.

  -- Боже! Крестоносец! Как в Мааре. Они отрезали груди и ягодицы у живых и жарили на кострах под крики умирающих жертв.

   Страшная картинка торжества христова воинства была отвергнута остатками разума, сохраняющимися в уголках захваченного болью и паникой сознания.

  -- Расслабься, расслабься, - повторяла себе женщина, заглушая новые сигналы боли, рвущие голову

   Напряжённо прислушиваясь, но не к звукам вовне, а к ощущениям внутри, к происходящему там, сзади, совершаемому с ней жестоким обладателем её скручиваемой ягодицы, она инстинктивно ожидала новой неожиданной боли. И уговаривала себя потерпеть, не напрягаться, быть послушной. Покорной, безвольной. Не только умом, но и каждой мышцей, каждой клеточкой своего тела. Отдаться. Полностью.

  -- Это всё - его. Имение. Он же не будет портить свою собственность?

   Увы, воспоминания о деяниях добрых католиков при спасении Гроба Господнего от неверных, опровергала эту логику. Любую логику разума. И тело не послушалось: когда новый вражеский "таран", ворвался, круша и сминая остатки истерзанных створок её "ворот наслаждений", она закричала и дёрнулась.

   Но - куда?!

   Лишь клешневатые пальцы на её ягодице резко сжались, снова впишись до крови в её нежное дрожащее тело. А крик не был услышан, не был даже издан: звуки утонули в промокшем уже от слюны, разбухшем куске грубой плащевой ткани на языке.

   Новый "таран" бы куда больше предыдущего. Куда "головастее", толще. Уже не медный баран, а целый бычара. Из дурно кованого железа. И "разрушения", производимые им, были куда болезненнее. Подобно доисторическому мастодонту, вдруг провалившемуся в пещеру, он пёр вперёд, сокрушая всё на своём пути. Расталкивая, сминая, обдирая своей твёрдостью мягкие, никогда не видавшие света, нежные, наполненные кровью, стенки, оказавшейся, наконец-то, доступной ему сокрытой тайной пещерки.

   Продираясь всё глубже и глубже в темноту её тела, мастодонт встретил преграду. Женщина вскрикнула от мгновенной острой боли. Но никто не услышал. А короткая судорога, слабенький намёк на движение, была немедленно погашена жимом и хватом клешни на ягодице. Просто удивление:

  -- Что за глупость? Ты - в воле господина. И рука его на тебе. Вот здесь. Чувствуешь?

   В ответ на неуслышанные слова, выражаемые лишь движениями заскорузлых мозолистых пальцев на белой, но уже горящей пунцовым цветом коже порядком помятой попки "прекрасной донны", трепет страдающей плоти выразил слова непроизнесенные:

  -- Нет-нет! Она мечтает исполнить всякое желание его наиболее приятным для него способом. А слабое движение тела... Это не она! Это - оно! Само. Просто глупое. Непривычное. Но - привыкнет. Как я привыкла.

   Бессвязный лепет. Испуг волокон мышц, клеточек кожи, капающих в темноте шерстяного кокона слёз.

   Она - так чувствовала. Она вовсе не хотела выходить из власти его. Пусть жмёт, пусть давит, лапает, крутит, всовывает... Как соизволит. Она вся на всё согласна. Лишь бы не было снова так... страшно.

   Мастодонт заинтересовался. Остановился. Отступил. Как казалось - в размышлении.

   Безумная надежда вспыхнула в её мозгу. Нет, не на избавление от... этого всего. Но на прекращение хотя бы вот этой острой, режущей боли. Как-нибудь ещё. Но не по этом месту. Или, хотя бы - не сразу.