Герцогиня

   Так отряд осаждающих крепость, ворвавшийся в подземный ход и пройдя под стеной, не продолжает движение по подземельям, но поворачивают в ту сторону, где их ожидает наиболее богатая, наиболее желанная добыча. Громя и круша всё на своём пути.

   Совершенно ошеломлённая женщина, с широко открытыми, переставшими, от потрясения, плакать глазами, с распахнутым ртом, в котором кусок сукна вдруг перестал занимать большую часть пространства, смотрела перед собой в абсолютную темноту. Не видя её. Собравшая всё своё внимание, всю свою душу - туда. Где с ней происходило... где над ней производили... что-то.

   Режуще-твёрдый "предводитель нападающих", мучитель её - не длил паузу. Подобно тому, как и при первом успехе приступа не следует останавливаться, давая защитникам время преодолеть страх, пережить остроту потерь, собраться с силами, мыслями, духом. Натиск надлежит усиливать, чередуя формы и направления атак. И второй "таран", подобным древним стенобитным орудиям, изготавливаемых из толстого неошкуренного бревна с округлой, усиленной металлом ударной частью в форме головы барана, пробил другие "ворота" её тела и души. "Створки" её "врат райских насаждений", ещё плотненькие, ещё не потерявшие упругости после изысканной демонстрации языковладения "верным рыцарем" в своей "прекрасной донне", были грубо смяты, пробиты, отброшены.

"Враг вступает в города,

Пленных не щадя".

   Тщетно пыталась сокрушаемая крепость остановить жестокое вторжение, собирая последние силы, пытаясь сокращением внутренних мышц воспрепятствовать беспощадному врагу. Или хотя бы отползти от него.

   Однако, кода оба "штурмовых отряда" оказались уже внутри, друг напротив друга - продвижение прекратилось. Второй "таран" тоже изогнулся. И надавил на панически пульсирующую внутри женского тела тонкую прослойку плоти навстречу своему брату. Так отряды, ворвавшиеся в город с разных сторон, стремятся к избранному ими для встречи месту - арсеналу или ратуше. С тем, чтобы соединившись, довершить истребление несчастного поселения.

  -- О господи! Что он со мной делает! Что он сейчас сделает?!

   Ответ был получен незамедлительно. Но не услышан, а ощущён. Два пальца, как будто выкованных из лучшего германского железа, вторгшиеся в столь чувствительные, в столь мягкие и нежные места "прекрасной донны", которая даже и в самых нескромных мечтаниях своих, последующих за прослушиванием наиболее возвышенных песен искусных менестрелей и миннезингеров, не могла вообразить подобного, двинулись навстречу. Сжимая тонкую горячую прослойку дрожащей живой плоти между ними, всё сильнее.

   Паника снова охватила женщину:

  -- Нет! Не надо! Он же порвёт меня! Не хочу! Господи! Пусть он смилуется надо мной! Пусть бьёт, мордует, унижает... Пусть! Я согласна! Я всё сделаю, что захочет! Я ему сапоги и всё остальное по три раза на день вылизывать буду! Не надо меня рвать! Живьём! Пожа-а-алуйста!

   Увы, её мнение не было интересно. Да и не слышно.

   Зажатая жёсткими, твёрдыми, бесчувственными, неумолимыми, подобными клешне морского рака... сжимающимся клещам из двух пальцев, ожидающая страшного, кровавого, смертельного, женщина вдруг почувствовала, что сжатие прекратилось. А её тело, точнее, ту часть его, что содержала наиболее интересные для клешневатого "покорителя крепостей" места, потянули вверх.

   Это было нежданная радость, облегчение, надежда:

  -- Это ещё не конец, он ещё чего-то хочет, куда-то меня тянет...

   Её тянули вверх. И она, с невыразимой радостью облегчения, пошла, потянулась всем своим многострадальным телом, всей своей страждущей после потока мучений душой, навстречу пожеланиям своего нового повелителя, выраженного столь не куртуазным, но столь однозначным, пусть и не наглядным, но вполне ощутимым способом.

  -- Лишь бы успеть. Подставиться, предложиться. Пока не началось. Снова. Дико. Больно.

   Это были не высказанные ею мысли, но мгновенно промелькнувшие чувства.

   Оставаясь прижатая обнажённой грудью к пыльному каменному полу, она послушно, даже - с восторгом, с надеждой на понятное, пусть и неприятное, но достаточно обыденное продолжение, послушно приподняла свой беленький задок. Постаралась придать ему наиболее привлекательный, удобный для невидимого и неслышимого владельца, вид.

"Воистину, увидит сам:

Господней силе нет предела.

И он причислит к чудесам

Прекрасное такое тело".

   Успокоенно выдохнула в темноте кома материи на своей голове.

  -- Ну вот. Это-то понятно. Ещё Адам проматерь Еву в Райском Саду... Из двух зол следует выбирать меньшее. Потерплю. А уж потом...

   Что "потом" - домыслить не удалось. Два других отростка этой чудовищной, причиняющей мучение, стыд, страх... клешни, нашли себе путь в открывшемся промежутке между полом и приподнятом низом живота женщины. Легли на её кожу. Пошевелились, оглаживая достигнутое.

  -- Удивляется, гад. Волосни не нашёл. А лобковую вошь ты выводить будешь?

   Ответа не последовало. Да и вопрос не был услышан. Зато вся эта часть женщины, от крестца до лобка, именно та, которая вызывает столь сильные восторги немалой части хомнутых сапиенсом самцов, которая есть источник происхождения всего человечества, оказалась сжата мощной жестокой лапой.

   Подобно Змею Горынычу, сокрушившему как-то в споре с Ильёй Муромцем придорожный булыжник в мелкий песок, так и эта когтистая длань стремилась, как казалось, сокрушить, смять в комок бесформенной глины данный экземпляр причины вдохновения возвышенных стихов талантливых и не очень поэтов, и объект вожделения их всех. Вне зависимости от способности к рифме.

   "Когтистая лапа" не было сильным преувеличением. Утвердившиеся в нижней части живота женщины пальцы, не только давили, но постепенно загибались, всё глубже впиваясь в чистую, нежную, регулярно избавляемую от волос и умасливаемую дорогими маслами, удивившую их гладкую кожу. А согнувшись, медленно двинулись вниз, процарапывая по предмету восхищения восторженного будущего короля ободритов своими давно нестрижеными острыми твёрдыми ногтями с заусеницами, две тонкие кровавые ссадины.