Герцогиня

  -- Ладно, пусть так. А то этот придурок ещё и прыгать начнёт...! - в полном молчании лихорадочно соображала план контратаки женщина.

   Впрочем, ни одного звука она не могла издать: жёсткий уголок её плаща, лежащий на языке, препятствовал артикуляции. А наружу и вовсе не выходило ни звука из-за четырёх слоёв замотанной вокруг головы ткани. Да и сама она не слышала ничего, кроме ускоряющегося шума крови в ушах.

   Толчок вторым куском шерстяного гранита - коленом, помещаемым рядом с первым, также между её бёдрами, она восприняла уже спокойнее. Послушно ещё шире раздвинула колени, проехавшись ими по треснувшим за столетия плиткам пола, не обращая внимания на впивающуюся в кожу каменную крошку. Предвосхищая предполагаемые цели и намерения жестокого агрессора, предупредительно приподняла задок, как бы предлагая более удобный доступ и впечатляющий ракурс, перенесла вес на правое колено. И со всей силы ударила назад левой пяткой. Туда, где, по её расчёту, должен был находиться, преклонивший гранитно-колючие колени свои в алтаре её раздвинутых ляжек, неизвестный пилигрим.

   Увы, кем бы он не был, он не потерял бдительности. Лодыжка была поймана. И больно сжата в грубом кулаке. А второй кулак, уже знакомый с печенью жертвы, сильно ударил по копчику. Женщина рванулась вперёд, но голова в коконе многослойной ткани упёрлась в преграду. Рывок вверх. Но древнее дерево нависало над ней крышкой гроба. А сзади не пускал камень колен насильника.

   Упёршись жёстким кулаком в начало ложбинки между её белыми ягодицами выразительнейших очертаний, покрытыми столь нежной кожей, что возможный король ободритов час назад задыхался от восторга лицезреть их движение, просто прикоснуться к ним взглядом, от счастья ощущать хоть часть их своим гладким юношеским подбородкам, мучитель неудачливой поклонницы единоборств "в положении лёжа", рванул попавшуюся в плен тонкую, белую даже в темноте коридора, полусогнутую женскую ногу. Вперёд, вверх, в сторону. Продолжая не спеша поворачивать крепко зажатую в широком кулаке лодыжку, он заставлял подниматься женское колено, со свежими, только наливающимися ссадинами от близкого знакомства с древними камнями, за которым следовало бедро, вынужденное занимать положение, ему от природы не свойственное, болезненное непривычным растяжением мышц, превышением предельных возможностей суставов.

  -- А-а! - Коротко вскрикнула в своём коконе на голове женщина. - Боже! Он же вывернет мне бедро! Как куриную ножку!

   Насильник, подержав несколько мгновений на весу мгновенно ставшую бессильной, расслабленной, чуть было не потерявшую хозяйку конечность, бросил её на пол, подобно безжизненной вещи. Наваливаясь немалым весом на упёртый в крестец каменный кулак, прижимаясь колкой грубой ткань одежды к нижним, нежнейшим частям женских ягодичек, протолкнул лодыжку мелко дрожащей от пережитой боли, утратившей на время способность к собственному движению, ноги, ближе к голове женщины, так, что пятка перестала быть самой удалённой от головы точкой её тела.

  -- Дура! Дура ленивая! Когда в последний раз ты занималась собой! Когда были нормальные растяжки и всё остальное! Интриги, войны, совещания, финансы, заговоры... Дура! Гимнастика! Зал! Турник! Выездка! - ругала себя этими и прочими последними словами плачущая от боли женщина в четырёхслойном мешке из собственного плаща на голове.

   Лёгкий толчок коленом в бедро другой женской ноги послужил вполне понятным приказом для того, чтобы и вторая ножка заняла симметричное положение.

  -- Боже! Что он со мной сделает?! Зачем он меня так... сильно растопырил?! Я же ведь уже согласная, меня же уже и так....

   Однако, когда "и так", в форме шершавой обветренной намозоленной ручищи, внезапно схватило её за промежность, она не смогла сдержать инстинкта: рванулась, пытаясь отодвинуться от такого, грубого, обещающего новые сильные боли, вторжения в столь интимную, нежную часть своего тела.

   Увы, ничего кроме панического повизгивания внутри себя и некоторого намёка на елозанье снаружи, сделать было невозможно. А инстинктивная попытка вжаться бёдрами, сильнее прижаться лобком к полу, спрятать от мучителя свои наиболее трепетные части, свои нижние губы, ещё не остывшие от жарких поцелуев будущего короля, от изысканных движений языка влюблённого юноши, лишь ухудшила положение.

   Нечто твёрдое, жёсткое, корявое, чужеродное неторопливо прогулялось от её поясницы вниз, прошлось, царапая кожу беззащитной жертвы, по ложбинке между инстинктивно сжавшимися ягодичками, упёрлось ей в заднее отверстие. Постояло, надавливая всё сильнее, и, будто рыцарское копьё, нашедшее небольшое. но уязвимое место в изящном сочленении богато украшенного доспеха, проламывая сжавшийся, испуганно дрожащий в предожидании неизвестности и боли, мышечный завиток, рванулось вглубь. Разрывая кожу, мышцы, чувства... взрывая острую боль, пронзившую всё женское тело до основания черепа.

   Паника вновь снесла все преграды, устанавливаемые разумом. Мыслей не было. Язык, обдираемый о вбитую в рот ткань плаща, мог лишь немо вопить:

  -- Нет! Не надо! Нет!

   В темноте кома ткани на голове женщина кричала, заливалась слезами, задыхалась от недостатка воздуха, от режущего шею шнура плаща, от боли, от страха... И вдруг замерла. Там, между ягодицами, в глубине её тела происходило... нечто.

   Не имея возможно видеть и слышать, не обладая достаточным опытом для сравнения и предвиденья, она панически вслушивалась в себя, в своё мучимое, страдающее во многих местах, тело. В ту его часть. Властью над которой она уже не обладала даже внутри себя. Которой обладал неизвестный гранитно-колючий захватчик.

   Жестокий "таран", вторгшийся внутрь, пробивший, грубой силой своей, слабую защиту, принёсший столь болезненные, сокрушительные повреждения и нежным мышцам завитка, и отнюдь не обветренной коже вокруг него, и потрясённому измученному сознанию, чуть повернулся. Вызывая на каждом миллиметре своего движения не только боль, подобную вызываемой острой сталью, когда та отрезает от живого ещё тело мелкие кусочки, но и ужас. Своей непонятностью. И полной собственной беспомощностью.

   "Как гриб. Их - едят. А они глядят".

   Но женщина не могла даже взглянуть на производимое с ней. И - производившего.

   А потом "таран"... согнулся. И придавил, чуть натягивая изнутри, стенку наполняемого им, "пробитого в стенах осаждённой крепости прохода", за отверстием "пролома" в сторону живота.