Герцогиня

   Разве какая-то преграда из женской плоти может остановить ископаемое животное? А уж чьё-то глупое мечтание о милосердии, о снисхождении...

   Новый бросок. Новый неслышимый снаружи крик женщины. У неё снова текут невидимые с стороны слёзы, снова не хватает воздуха. Снова дрожит и пытается убежать глупое тело. Но неподъемная туша упирается ей кулаком в холку, прижимает, вминает в камни пола, распластывает. Заставляет быть послушной. Лежать. Терпеть. Покорно ожидать нового удара. Внутри себя. Где мастодонт, потыкавшись возле "ворот", вновь устремляется, по уже проторённому, широкому пути, к "преграде".

"От этих вечных испытаний

С ума сойдет любой мудрец.

Нет, не спасешься от страданий,

Когда страдать велел творец".

   Она смирилась. "Творец" - "велел страдать". Спасения нет.

   Заставила своё тело воспринимать происходящее, как нормальное, повседневное, привычное. Здесь - не она, это - не с ней. И очередной, пятый или шестой, бросок мастодонта в темноте пещеры, не достиг цели. Не принёс ощущения разрезания по живому.

  -- Вот и хорошо, вот и славно - подумала женщина смаргивая с ресниц слёзы, - растянулась уже. Теперь можно принимать этого скота спокойнее. На всё длину.

   По римским законам, защитникам крепости, не сдавшимся до первого удара тарана, было отказано в любых правах. Здесь не Рим. Прав у неё - вообще никаких. Только одно - терпеть и надеяться. Что это когда-то кончиться. Как-то. Что она останется живой и целой. Где-то. В чём-то. Более-менее. А пока - покорность. Послушание. Предоставление себя для любого желания мастодонта. И его хозяина.

   Мастодонт ещё долго носился по пещере. Выискивая наиболее мягкие, неободранные ещё места, менял угол наклона и силу удара. Потом его хозяину надоел этот бесчувственный кусок мяса, он решил поразвлечься - засунул руку под плотно прижатое к полу тело и начал щипать за груди, прижимать вялый, опавший от потока болей, сосок к каменной крошке на полу. Елозить им, надавливая на женщину сверху.

   К счастью, его фантазии не отличались изобретательностью, взбадривать женщину всё новыми и новыми видами боли он не мог. А любая боль со временем тупеет, омертвляется. Одна раньше, другая позже. И первым пропадает страх. Ставшее привычным - не страшно. Хотя может быть очень мучительно. Вслед за исчезновением страха, исчезает и душевный трепет. Остаются рефлексы. Как у лягушачьей лапки. Которую бьют токам. Мышца - сокращается, а жизни - нет. Экспонат. Наглядное пособие.

   Толчки, щипки, тяжёлая туша, вдруг навалившаяся ей на спину всем весом, так, что затрещали вдавливаемые в каменный пол рёбра, лишившая её дыхания, воспринимались всё более отстранённо. Ей не хватало воздуха, мысли и чувства, проносившиеся прежде ярким стремительным вихрем, стали кружить медленным хороводом тусклых, бесцветных теней. Она всё более впадала в некий род транса, сна, обморока...

   Однако и у спящего человека есть кусочек вечно бодрствующего мозга. "Будильник". "Сторож". "Сторож" зазвонил. Она тяжело встряхнула головой. Кусок сукна во рту, многослойный мешок на голове... ничего не изменилось. Ничего? Она прислушалась. Снаружи было тихо. Как и прежде.

   Собственные ощущения...? - Больно. Тело отзывалось болью. Кричало о боли. В коленях - от каменного пола. В груди - от пола и щипков. В левом боку - от щипков, в правом - от первого удара по печени. И дальше там... жгло, саднило, горело, опухало, тянуло, дёргало... болело. Но, как кажется по ощущениям, или точнее, по их отсутствию, снаружи никого нет...

   Она осторожно пошевелилась. Ничего не произошло. Чуть передвинула колени. Которые сразу пронзила боль. Ничего. Ожидая каждый миг нового удара, вытянула ноги. С несдерживаемым стоном свела их. Попыталась. Вытянулась на полу во весь рост. И вдруг разрыдалась. Прижимаясь всем телом к этому проклятому, твёрдому, выщербленному каменному полу древнего замка первых германских императоров. На котором её только что... Как безропотную девку, как только что захваченную рабыню, как распяленную лягушку... Таранами, мастодонтами, клешнями... Снаружи и изнутри. Её белое, нежное как шёлк, прекрасное, лелеемое, многими мечтаемое... тело. Сдирая кусочки кожи и сминая кусочки плоти... бросили, вдавили, изломали, выкрутили, выбросили... как использованную старую дырявую половую тряпку...

   Сожаления о брошенности в такой ситуации показались ей неуместными.

  -- Жаль, что это скот не побрезговал мною, как старой тряпкой, с самого начала, когда я шла в спальню. Кстати...

   Воспоминание о цели. О собственной спальне. О предшествующей ночи с юным Никлотой...

   Какие... бессмысленные, ничтожные мелочи! После всего... что с ней здесь... когда её... так... Какие ободриты?! Когда только что... такое... учиняли и исполняли... на ней... в ней... с ней...

   Планы, предшествующие этой ночи, мысли и чувства её первой половины, казались совершенно... потусторонними, не из этой жизни, не про неё. Вообще. Сказкой из повествований об ангелах небесных. Которые устраивают, там, на небесах, заговоры, войны, мятежи. Вон, как Павший ангел. Но их же так не...! До глубины души, до глубины тела...

   То, что было до того как она повернула в темноту короткого коридора перед своей спальней, и то, что случилось после... никак не связывалось, ничем не объединялось.

   Думать о чём-то "до", вспоминать, представлять было... безумно горько. Тяжело. Невозможно. А думать о том, что "после"... невозможно. Стыдно, противно, больно. Нечем. Мыслей - не было. Куски ощущений. Отвратительные. Рваные. Болезненные. Хотелось завыть. Биться головой о стены. Чтобы сделать себе ещё больнее. Чтобы выбить эти воспоминания. Чтобы выплеснуть мозг. Чтобы не жить.

   Но откуда-то из глубины сознания выплыла сардоническая кривая усмешка:

  -- Ну-ну. Первый раз, что ли? Расслабилась, дурёха. Помягчала, бдительность утратила. Утратила ожидание мерзости со всех азимутов. Да, больно, гадко... У-у-у-у! Но - и это пройдёт.

   Продолжая нахлёстывать собственное самолюбие собственной же злой насмешкой: