Герцогиня

   Бездумно поглаживая волосы "лингвиста", женщина смотрела вверх на стену, на двух стоящих львов на гербе над троном.

  -- Как хорошо... как сладко... так бы и продолжать... не хочется слезать... Но надо. Noblesse oblige.

   Она осторожно спустила ногу с трона, хмыкнула:

  -- А ты молодец, малыш. Устроил мне такой... оближ, что... просто блеск.

   Потянулась к его губам, собираясь поцеловать, но остановилась, принюхиваясь.

  -- Теперь ты пахнешь мной. Соком любви. Весь. Какой запах! Я уже снова начинаю... Это - навсегда. Вот тут, на твоих губах, на всю жизнь останется мой вкус, вкус твоей женщины, твоей хозяйки, твоей госпожи.

   Она опустила глаза на свои тапочки, хмыкнула:

  -- А у меня на левой туфле останется запах тебя. Какой же ты, однако... липкий, малыш.

   Юноша снова мгновенно покраснел.

  -- Я... это... ты ж... ну... подставила прямо... а там... мех...

  -- И ты не растерялся. Попортил шубку покойной белочки. Бельчонок нетерпеливый. Придётся выбросить. Хотя нет! Я оставлю туфельку на память. Сохраню её среди других своих тайных девичьих вещиц. Как напоминание о минутах наслаждения, подаренных мне моим возлюбленным рыцарем.

   Женщина посмотрела в сторону, вспоминая подходящую строфу:

Когда в одной рубашке, бессонная, стою

И вспоминаю статность благородную твою,

Заалеюсь, будто роза, окропленная росой.

И сердце томится по тебе, любимый мой.

   Скинув туфли, она легко пробежалась по полу, снова наклонилась над своим плащом, выискивая в потайном кармане странный аппарат в виде тонкой согнутой трубки с флаконом посередине и кожаной грушей на одном конце. Задумчиво покрутив диковинку в руках, подступила к прижавшемуся к краю трона юноши, бормоча:

Ещё одно последнее дыханье

И миссия закончена моя.

   Она попыталась всунуть кончик трубки в нос мужчины. Тот крутил головой, отворачивался.

  -- Что это? Я не хочу! Убери!

  -- Это особое средство. Называется окситоцин. Чтобы ты запомнил меня на всю жизнь

  -- Из самой Окситании? Из источника поэзии и родины куртуазности?!

   Женщина успокаивающе улыбнулась, кивнула и напела стих одной из известнейших поэтесс столь знаменитого края:

Вам все дано - удача, слава, сила,

И ваше обхождение так мило!

Вам не одна бы сердце подарила

И знатный род свой тем не посрамила, -

Но позабыть вы не должны о той,

Что вас, мой друг, нежнее всех любила,

О клятвах и о радости былой!

  -- Тьфу! Апчхи...! Фу, какая гадость. А почему "былой"? Мы что, больше не будем...?

  -- О! Я знала, что тебе понравится! Как у царя Соломона: "И уста её слаще мёда". И нижние - тоже.

  -- Не... Ну я... В постели хочу. Как все.

  -- Тебе не люб трон императоров в качестве ложа любви? Ты так скромен, мой мальчик.

  -- Я не мальчик!

  -- Заметно. Туфля с белочкой... нескоро просохнет. Ну да ладно, поговорим о деле.

   Женщина взяла плащ, и, сложив вчетверо, уселась на нём на полу, в двух шагах от "узника трона", скрестив по-турецки ноги.

   Луна продолжала двигаться по небосклону, в зале постепенно смещались столбы света. Теперь на юноше лежало пятно алого, а обнажённое тело сидящей женщины казалось серебряным изваянием Афродиты, отлитой, по слухам, предшественником Праксителя, но не дошедшего до потомков в силу драгоценности своего материала.

   "Поза счастья" принятая "Прекрасной дамой" потрясала юношу. Чуть запрокинутое лицо, с чуть опущенными ресницами, абсолютно прямая спина, наглядно выражающая её аристократичность, "повелительность", свободно скрещенные голени, расслаблено лежащие на нагих коленках кисти рук, с развёрнутыми вверх, будто пьющими свет луны, ладонями. И - бёдра. Её! Госпожи! Широко, бесстыдно раздвинутые. Обнажённые, открытые юношескому жадному взгляду. Вплоть до... признака крайней испорченности - гладкого безволосого пространства на месте обычного, как юноша уже воображал в нескромных мечтах своих, мохнатенького треугольника.

   "Как она мне доверяет! Такую тайну! - взволнованно проносились мысли в мозгу юноши. - Я не обману! Не предам! Никогда!".

   Луна заливала своим белым чистым светом сидящую женщину. Наполняла своей чистотой и невинностью и бёдра, и задумчивое лицо, и... прочие части тела.

  -- У тебя неплохо получается. Ценный мне раб попался.

   Женщина насмешливо разглядывала красное, запыхавшееся лицо вспотевшего юноши. Тихонько, понимающе спросила:

  -- Овладеть своей госпожой, своей прекрасной донной, заставить её биться от страсти, трогая струны её тела, направляя дыхание в нужные дырочки... С таким владением языком... не нужна ни лютня, ни флейта. Это возбуждает моего раба?

   Юноша фыркнул. Смущение, от целого ряда случившихся мелочей, не укладывавшиеся в ту идеалистическую картину, которая построилась в его мозгу за годы восхищения бродячими певцами куртуазности, от постоянных бросков от любви высшей, бесплотной к чувственной, плотской, от мистики этого места, трона, к реальности вроде беличьего меха, вылилось в глупое раздражение, в попытку защититься хамством: