Герцогиня

   "Хочу!!!" - кричало это юношеское тело всякой мышцей, всякой клеточкой своей. Не издавая ни звука, кроме рвущегося сквозь крепко сжатые зубы дыхания, оно вопило о неуёмном вожделении своей дрожью, бешеным боем своего сердца.

   "- Как хорошо, что он в наручниках - подумала женщина. - Хотя... немного дрессировки и можно было бы отдать всё труды ему. А самой... отдаться".

  -- Раб Никлота.

   Женщина произнесла это медленно, будто пробуя слова на вкус, как редкое вино. Её задумчивый взгляд не отрывался от изображённых на барельефе над троном двух стоящих львов, будто видя их хозяина, плывущего под стягами с такими же львами по южному морю, носящему подобных львов на одежде, властно осматривающего страны и горизонты, ощущающего самого себя львом, повелителем всего...

   Потом она снова обратила взгляд на запрокинутое к ней лицо юноши.

  -- Мой раб. На коленях. Ты сам принял мою власть, мою волю. "И пусть будет ваше да - да, а нет - нет". Ты сказал "да". Так исполни мою волю. И получи награду.

   Выпрямившись уже полностью, стоя между широко раздвинутых бёдер сползшего с трона, стоящего на коленях юноши, разглядывая его запрокинутое до предела, белое в серебре луны лицо, она покровительственно улыбнулась в эти расширенные глаза:

  -- Проверим. Твоё языкознание. Точнее - языковладение.

   Сделав широкий шаг правой ногой на трон, за вывернутое плечо своего прикованного пленника, она прижалась низом живота к его горлу, сдвинулась выше, не позволяя отодвинуться или поднять голову, ухватила за длинные, по манере здешних молодых аристократов, белокурые волосы... Наслаждаясь прикосновением нежной кожи его щёк, ещё не знавшей бритвы, к своей гладкой коже, с бритвой знакомой регулярно, она постепенно надвигалась, приближая свои, уже набухающие, уже полуоткрывающиеся нижние губы, к его, ещё плотно сжатым, но уже подрагивающим.

  -- Ну же. Докажи. Что твой язык годиться не только для произнесения ложных клятв. Что он достаточно изворотлив, искусен, богат, выразителен... и длинен.

Я ваши губы лобзаю -

Сердце себе я терзаю.

   Рабу дозволяется. Лобзать. Губы своей повелительницы. Вот эти.

   И она провела пальчиком, уточняя местоположение. Юноша замешкался, и женщина неторопливо, но сильно, потянула его за волосы. Спокойно, как несколько туповатому ученику, повторяя:

  -- Ты - раб. Мой. Десница моя на голове твоей, воля моя на воле твоей. Исполни же повеление моё. И пусть будет твоё да - да.

   Неслыханная щедрость "прекрасной дамы", дозволившей поцелуй, смутила новоявленного "паладина", а предложенная форма - привела в крайнее замешательство.

   Однако "куртуазный канон" однозначно требовал следованию воле "обожествляемой".

"Я готов любой ценой

Самый трудный выполнить приказ.

Кто бы в мире меня спас

От моих влюбленных ненасытных глаз!"

   Глаза "пленника прекрасной донны" были вполне ненасытны. И спасать его было некому.

   Женщина не ослабляла своей хватки, уже приблизила лицо юноши к указанному ему место, как тот вдруг воспротивился, вскинул глаза на свою хозяйку:

  -- Не... ты...

   Увы, стоило юноше разжать зубы, как его возражения были прерваны самим примитивным образом. Ему закрыли рот. Но не нежной лилейной ручкой, как часто бывает в минуты жарких любовных клятв и нежных объяснений. Его "врата души" накрылись её "воротами райских наслаждений".

   Продолжать дискуссию в таком положении, приводить доводы pro и conta, излагать силлогизмы и афоризмы... Можно. Но никто не услышит.

   Пару секунд они рассматривали друг друга. Пара серых глаз со склонённого к юноше лица женщины. Пара голубых - с запрокинутого, скрытого по самые раздувающиеся ноздри её нежным белым гладким телом, гладкого, краснеющего лица юноши. Потом голубые закрылись. Ещё пару мгновений ничего не происходило. Вдруг, без всякого видимого даже для "свидетеля всех ночных тайн", движения, женщина ахнула.

  -- А ты, малыш, как оказывается...

   Несколько покровительственная, чуть презрительная, ремарка была прервана. Женщина снова ахнула, выгнулась, запрокидывая лицо к двум, равнодушно наблюдающим за происходящим, каменным львам на гербе нынешних владетелей этих мест.

   Она ещё жёстче вцепилась в волосы своего "лингвиста", своего "знатока человеческого языка вообще". Прижимаясь всё сильнее своими "вратами наслаждения" к их источнику, она то негромко вскрикивала, то стонала, то прерывисто ахала, прогибаясь до предела, до хруста позвонков, то, утомлённая, чуть опадала, обращая бледное, в серебре лунного света, лицо своё к красному, в тени её обнажённого тела, лицу причины своих сладких мучений. Оттуда, из полутьмы между её гладких бёдер, любопытствующе смотрели голубые глаза. Пытаясь определить связь между движениям языка своего и стонами, издаваемыми языком её.

   Юноша повышал изобретательность и достигал эффективности. Попутно вспоминая миннезингеров с менестрелями.

   "Мой язык - лживый? А вот и нет. Искусный. Изысканный. Как альба на провансе:

"Струится ночь, как чёрная река.

Влюблённые сидят... к бедру щека...".

   Проговариваемое про себя, по обычаю здешней эпохи, вспомненное двустишье, придало размеренность движению языка безгласного певца. "Прекрасная Дама" поймала ритм, задвигалась энергичнее, так что партнёр её начал уже опасаться за свою жизнь. Ибо выбор его был невелик: смерть от удушья или перелом шеи. По счастью, своевременно пришедшая к даме потрясающая любовная судорога почти остановила её движения, заставив полностью сосредоточиться на собственных ощущениях. Дама почти замерла, продолжая, однако, дрожать изнутри всем телом. Что позволило юноше отдышаться хотя бы одной ноздрёй.