Герцогиня

  -- Храбрый рыцарь хочет восторжествовать над кровавым победителем своих предков? Оттон давно сгнил, а вот ты, потомок казнённых два века назад - жив. Ты ходишь по его дому, сидишь на его троне. Правда, здорово?

   Юноша настороженно оглядел сидение. Плохо видно: тёмное дерево в темноте. Присел на край, погладил резные завитки на концах подлокотников. Отодвинулся вглубь, отклонился, чтобы опереться на спинку, поёрзал, устраиваясь увереннее. Вальяжно развалился, воображая себя хозяином этого места. Старательно маскируя волнение пренебрежительным тоном, оценил:

  -- Сидение жёсткое, спинка щербатая, подлокотники неудобные. Широко. Этот Оттон был сильно брюхат. Тут двух таких как я посадить можно.

   Женщина чуть улыбнулась. Никто не садится прямо на трон - сидят на подушечке. Спинку закрывают дорогим покрывалом с геральдическими цветами и символами, а спину - мантией, камзолом и рубахой. Но учить этого мальчика прямо сейчас...

   Она подошла к нему, наклонилась к лицу, качнулась влево-вправо, проводя по широко расставленным подлокотникам, руками.

  -- Можно и двоих. Таких как ты. Не - как он.

   Два быстро последовавших друг за другом, металлических щелчка прозвучали в ночной тишине неожиданно громко.

   Юноша непонимающе посмотрел на одну руку, на другую. Дёрнулся. Звякнули цепочки наручников. Один браслет каждой пары охватывал его запястье, другой - шейку подлокотника.

  -- Э... это чего? Ты чего задумала?! Отцепи! Немедленно!!

   У неё же в руках ничего не было! Подстроенная ловушка!

   Крашеная тёмной краской сталь была невидна в темноте.

   Юноша, впадая в панику, дёргал руками. Но браслеты держали крепко. А вот свободные ноги совершали широкие беспорядочные движения.

   Юный "сиделец на троне" не одел ничего под плащ, полы распахнулись, явив постепенно сдвигающемуся к трону столбу серебряного лунного света нижнюю половину молодого мужского тела. Вплоть до пояса, перехватывающего плащ на талии.

   Отскочившая во время внезапного приступа капорейры женщина, снисходительно рассматривала попавшуюся в тенета птичку.

  -- Что с тобой? Я сказала - "сядь". А ты рвёшься, пытаешься сбежать. Ужель цепи возвышенной любви благородного рыцаря, не прочнее майского девичьего веночка?

   Пристыженный указанием на проявленную душевную слабость, юноша прекратил свои беспорядочные и, прямо говоря, безнадёжные, рывки. Дама же продолжала:

  -- Однажды, где-то неподалёку, саксонский герцог Генрих Птицелов ловил птиц. И вдруг узнал, что его избрали королём Германии. Какая судьба тебе более по вкусу - птички или короля?

   Ошеломлённый весьма ограниченным положением, в которое попал столь внезапно, в момент обретения уверенности, нарастания гордости, ощущения духовной победы над древним императором, "узник трона" неуверенно ответил:

  -- К-конечно... к-короля...

  -- Тогда перестань щебетать как испуганный щегол.

   Она снова подошла к трону, с которого смотрели на неё взволнованные голубые глаза полуразвалившегося, съехавшего на сторону, юноши. Легонько потыкала носком мягкой туфли в лодыжку пленника:

  -- Совершенный куртуазный рыцарь, преданный прекрасной даме, должен всегда иметь перед дамой возвышенный вид. Что ты разлёгся как пьяная девка на торгу? Коленки сведи.

   Юноша дёрнулся, попытался сесть прямо. Женщина вновь приблизила к нему лицо и, неотрывно глядя в полные испуга глазки, потянула за кончик завязки пояса. Потом - за шнурок, удерживающий плащ на его горле. Продолжая улыбаться, взяла отвороты плаща и уверенно, по-хозяйски раздёрнула их.

   Юноша ахнул. И это был единственный звук, вырвавшийся из его уст. Он казался статуей, вытесанной из белого камня. Лишь бурно вздымающаяся грудь указывала на присутствие жизни.

   Столб серебряного лунного света постепенно переползал всё выше. От лодыжек - к коленям, от коленей - к бёдрам, к... к животу. Верхняя часть тела, как и лицо оставались ещё в темноте, особенно глубокой по контрасту с нижней, ярко освещённой, очень белой, нежной, никогда не знавшей прямых солнечных лучей, тяжёлой повседневной работы... половиной аристократа. Наполовину - князя, наполовину - узника.

   Ваятельница сей взволнованно дышащей скульптуры отошла на пару шагов, критически осмотрела своё произведение, и откинула капюшон. Явив вечной свидетельнице множества тайн и преступлений - Луне, непокрытую светло-русую голову с двумя толстыми короткими косичками. Продолжая напряжено вглядываться в темноту у спинки трона древних императоров, где смутно белело лицо её творения, она замедлено, будто сомневаясь в задуманном, развязала завязку своего пояса, позволив концам его свободно повиснуть, придержала на бёдрах. Чуть поглаживая пальцами вышитый чёрным, мерцающим в свете луны, шёлком пояс... всё слабее стягиваемый им плащ... скрываемое ими тело... Выдержала секундную паузу. Не сдвигаясь с места, чуть приоткрыв губы, всем телом потянулась к обнажённому пленнику, медленно опустила руки, разжала пальцы... Пояс, шелестя, съехал на пол к её ногам.

   Не видя почти лица мужчины, она вполне слышала как дыхание его становилось всё чаще, всё жарче, выдавая всё более взволнованного, очарованного действом, зрителя.

   Атмосфера таинственности, тишина глубокой ночи, древнего места, колдовская запретность происходящего сковали его язык, юноша не нарушал тишину зала неуместными возгласами, не сбивал величие момента обычными глупостями неуверенных в себе хомнутых сапиенсом самцов, исторгаемых ими в подобных ситуациях.

   Одно присутствие прекрасной донны, счастье лицезреть её, не быть гонимым её холодностью, но наоборот, оказаться центром её внимания, единственным зрителем свершаемого ею - для него одного! - действа, тревожило и будоражило.

   Пряное вино провансальской куртуазности, сплетение поэтических намёков, недосказанностей, метафор и аллюзий, смешивалось здесь, на Севере, с крепким хмельным пивом откровенных народных песен, дополнялось мистикой этого древнего места, острым привкусом смертельного риска - заставляло трепетать в божественном волнении душу юноши.