Погоня за Судьбой

Глава IV. Новая жизнь

Когда Фёдор удалился спать, я устроилась на диване и в ожидании глубокой ночи уставилась в потолок. Время тащилось медленно, подволакивая стрелки часов, словно ноги измождённого доходяги, но я всё же дождалась момента, когда часовая стрелка перешагнула за два. Я тихо поднялась и оделась. Одной рукой орудовать было тяжело, но уже привычно, поэтому это не заняло слишком много времени.

Аккуратно добравшись до входной двери, я задержала дыхание и медленно приоткрыла её, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Бесшумно прокралась на улицу и подошла к машине. Она оказалась не заперта, и я вскарабкалась на водительское сиденье.

Сорвав обшивку рулевой колонки, я пыталась нащупать провода зажигания. Ничего не получалось, было темно, мешало отсутствие второй руки, а едва ухваченные провода выскальзывали из пальцев. Мне нужно было уехать… Я должна ехать! Чёртовы провода! Я ведь даже толком не умею заводить машину без ключа, в этом деле настоящим специалистом был Марк! Ещё этот проклятый обрубок, этот вечный упрёк в моей несостоятельности… Чёртова неудачница…

Внезапно раздался стук. Снаружи, за боковым стеклом стоял Фёдор. Я прекратила бесплодные попытки завести машину и обречённо откинулась на сиденье, а Фёдор открыл дверь и с досадой в голосе произнёс:

— Зачем зажигание ломаешь? Ключ под козырьком.

Автоугонщица, блин… Господи, какой же это позор…

— Мне нужно в Москву, — умоляюще выдохнула я. — Я не могу больше тут оставаться.

— Э, нет, подруга, — возразил Фёдор. — Не так быстро. За тобой должок, и ты мне его выплатишь так или иначе.

— Что на этот раз? — устало вздохнула я. — Кого убить?

— Переночуем, а завтра займёмся делом. Нечего по темноте и холоду шарахаться, это до добра не доводит. Идём…

Он придержал дверь, пока я спускалась на снег, и мы вернулись в дом. Сгорая от стыда, я села в кресло, поджала под себя ноги, и просидела так до самого утра. Сна не было ни в одном глазу, но к рассвету я всё же задремала…

* * *

Меня разбудил возбуждённый детский галдёж прямо над ухом. Распахнув глаза, я увидела обступившую меня детвору, они разглядывали меня во все глазища.

— Смотри, как у робота!

— Ух ты, здорово!

— А можно потрогать?

— Я тоже себе такие хочу! У дяди Толи тоже рука железная, но она плохо работает и выглядит не так круто…

— Класс! А они не болят?

— А где вторая? Вы сражались и потеряли её на войне?!

Я смутилась, но сопротивляться не стала и вытянула руку, которую ребятня принялась ощупывать со всех сторон. В конце концов, у детей подобные впечатления бывают не каждый день. Вскоре в комнату вошёл отец семейства и сурово скомандовал:

— Дети, а ну быстро по комнатам делать уборку! Скоро Рождество, и сегодня нужно привести дом в порядок. Мы с мамой свою часть сделали. — Он обвёл взглядом гостиную. — А теперь вы должны сделать свою. Вопросы есть? Вопросов нет… Шагом марш!

Детвора сбежала, а я проследовала в ванную и наконец решилась снять повязку.

Я стояла перед зеркалом, избегая встречи с глазами той, кто в нём отражалась. Бинт виток за витком разматывался с тихим шелестом, и с каждым оборотом нарастало странное онемение, будто я снимала не бинт, а последний слой кожи. Он упал в раковину, и я подняла взгляд.

И увидела чужого человека.

Продолговатый розовый шрам вдоль правого виска был похож на геологический разлом, разделивший лицо на «до» и «после». Регенераты делали своё дело – ровные стежки уже растворившейся нити выглядели как тонкая, изощрённая каллиграфия, расписавшая череп. Кожа вокруг была нежной, почти прозрачной, как у новорождённого, что делало шрам ещё более чудовищным.

Этот вид не напугал меня – он опустошил. Инстинктивно я попыталась прикрыть шрам ладонью – механической, холодной, полурабочей, – ещё одним напоминанием о необратимости. Я почувствовала себя живым экспонатом, ошибкой эксперимента. Кое-как умывшись ледяной водой, которая не смывала ощущения инородности, я вышла в столовую, где меня уже ждал Фёдор.

При моём появлении он ухмыльнулся, но его взгляд на секунду задержался на виске – не с жалостью, а с оценкой.

— Да ты не переживай, тебе бритой даже лучше… Наверное. Мне просто не с чем сравнить… И шапочку я тебе дам, ухи не замёрзнут. Но вот скажи… — Голос его стал деловым, без осуждения. — Это ведь ты сама себе сделала? Застрелиться пыталась?

— Да, — призналась я, села за стол и отвела взгляд.

— Зря. — Фёдор поцокал языком. — Костлявая тебя сама найдёт рано или поздно. Так пусть приложит для этого усилия. Зачем облегчать ей задачу?

Мысль была настолько абсурдно-практичной, что вывела меня из оцепенения. Уголок рта дёрнулся в подобии улыбки, но мне нечего было ответить. Он был прав в своей солдатской логике. Но эта логика существовала в мире, где жить – значило сопротивляться смерти. Мой же мир уже умер. Сгорел. И в его пепле не было места для такого простого «просто жить».

Пройдёт время, наши пути разойдутся, этот разговор уйдёт в прошлое и забудется, и однажды я снова окажусь один на один даже не с мыслями, а с самой тишиной, в которой эти мысли рождаются… Разбитое можно склеить, но трещины останутся навсегда – и через эти трещины всегда будет сочиться холод.

— Так, а теперь вот что. — Фёдор встал, отрезая место для рефлексии. — Сейчас мы с тобой займёмся делами. Ты, вижу, оклемалась, поэтому самое время тебя подпрячь. Безделье – худший лекарь для дыры в голове. Пошли.

Он махнул рукой – жестом, не терпящим возражений – и вышел на улицу, впустив внутрь порыв морозного воздуха. Он звал не помогать. Он звал просто двигаться, потому что в движении был единственный шанс не смотреть в зеркало.

Одевшись, я последовала за ним на крыльцо, возле которого стоял его скромный, побитый временем внедорожник. Взгромоздившись на водительское сиденье, мужчина скомандовал:

— Садись, поехали.

Я послушалась, и через пару минут мы уже катили по ухабистой колее в сторону леса. Меня так и подмывало спросить, куда мы едем, но по большому счёту было без разницы. Я, будучи в долгу, готова была выполнять все его пожелания. Разлапистые ели обступали машину в снежном хороводе, осыпая капот и крышу горстями снега, мотор урчал, словно сытый и довольный тигр, а я просто сидела и смотрела в окошко…

— Нам сегодня по плану нужно объехать четыре точки, — наконец нарушил молчание Фёдор.

— Что нас там ждёт? — флегматично спросила я. — Будем выбивать деньги с должников?

— Ох и испорченный же ты ребёнок… — Фёдор приоткрыл окно и закурил. — Ты всё привыкла пушкой махать да морды бить, а реальная-то жизнь совсем из других вещей состоит. Вам, дамам и джентльменам удачи, с вашей профессиональной деформацией полезно хоть иногда настоящими делами заниматься…

Машина тем временем приближалась к аккуратной, словно выстриженной, полянке, на которой стоял маленький деревянные сруб, дымивший тонкой струйкой из трубы – признак упрямой, еле теплящейся жизни. С крыльца нам навстречу поднялся сухощавый старичок в тулупе и огромных валенках, в которых он буквально утопал, маленький и тщедушный.

Машина подкатила к крыльцу, и мой временный наниматель спрыгнул на снег. Старичок, беззубо улыбаясь, подошёл к Фёдору и заключил его в тёплые объятия – словно обнимал не человека, а саму опору мира.

— Что, Федя, сегодня твоя очередь, да? — прошамкал он, глядя снизу вверх на казавшегося рядом с ним великаном Фёдора. Обратил ко мне доброе морщинистое лицо, испещрённое картой долгой жизни: — Помощницу с собой привёз, смотрю. Здравствуй, внучка, как тебя звать-то?

— Знакомься, дед Алексей, это Лиза, — отчеканил Фёдор. Затем повернулся ко мне и скомандовал: — Пойдём, не будем терять время. Солнце нынче рано заходит.