Погоня за Судьбой

— Она показала мне этот мир, — кивнула я сама себе. — Только не снизу, с поверхности, а сверху. С этих самых летающих камней. Тот вид… Он был оттуда. — Я указала пальцем вверх, на одну из глыб. — Я думаю, гусеница не предсказывала будущее. Она показывала точку зрения. Взгляд с высоты того, кто давно перестал быть частью этого цикла.

— Дар предвидения, переданный Рональду, — протянул дядя Ваня. — Наверное, ещё тогда нам нужно было отказаться от контракта, развернуться и бежать без оглядки. Но кто же отказывается от золотого тельца, когда он мычит у тебя под носом? Мы все думали, что охотимся на артефакт, а он, выходит, охотился на нас. Заманивал.

— Никогда не знаешь, какое решение может стать роковым, — пробормотала я, глядя на дрейфующие камни. — Оно приходит буднично. Ты его не замечаешь, а оно уже живёт, как семя, упавшее в почву. Ты не видишь его, а когда возвращаешься взглядом… на месте уже стоит дерево. И изменить это уже нельзя… Можно только срубить его или сгореть в его тени. Или… или понять, что ты и есть это дерево, и твоя тень – это единственное, что ты можешь дать миру…

Шаг за шагом я продвигалась в заданном направлении, обходя ямки и неровности в едва заметно пульсирующей земле. Тишина вокруг царила всеобъемлющая, будто весь мир лёг спать. Или, быть может, все его обитатели сейчас неотрывно глядят в сверкающие ночные небеса. Созерцают тот же узор, что и я. И, возможно, задают те же вопросы, на которые нет ответов.

— Расскажи-ка, дядя Ваня, раз уж выдалась минутка, — попросила я без упрёка, лишь с усталым любопытством ребёнка, который просит рассказать последнюю, самую важную сказку. — Зачем «Базису» этот артефакт? Что им так нужно от него? Владеть миром? Он и так у них в кармане.

— Эта кучка преступников скупила человечество на корню, — прошипел старик, и в его тоне впервые зазвучала не имитация, а подлинная, старая, ржавая от времени злоба. — Но им этого мало. Они захотели владеть его прошлым и будущим. Переписать историю так, чтобы они всегда были на вершине. Стереть ошибки, стать источником закона, убить конкурентов до их рождения. Стать не королями, а богами. Не правящими – а определяющими, что такое «править».

— С помощью этой штуки? — усмехнулась я. — Она не даёт власти. Она даёт знание – да и то, непонятно, что с ним делать… Показывает трагедию длиной в миллионы лет. Не думаю, что это сделает кого-то богом. Скорее… сошедшим с ума зрителем, который будет смотреть один и тот же фильм снова и снова, пытаясь найти в нём себя.

— Без ключа? — насторожился старик. — Без ключа она – просто зеркало, в которое можно смотреть целую вечность, но нельзя войти. Красивое и страшное. Но зеркало.

— Какого ещё ключа?

— Сар’ит Ракт’а. Я тебе говорил об этом когда-то… «Красная река» на санскрите… Старая, как сама грязь, мантра. «У одинокой сущности будет ключ, и он поможет открыть артефакт». Как-то так, вроде…

— С чего вдруг ты взял это всё? — хмыкнула я.

— Об этом говорил Мэттлок перед тем, как нас разлучили на «Виаторе»… Похоже на бред сивой кобылы, знаю. Но здесь… Красная земля, бордовые леса… Может, ответ где-то недалеко?

— Пропавшие джангалийцы оставили послание, — вмешалась Вера – голосом библиотекаря, зачитывающего справку. — Камень с символами и знаками, криптографику. Санскрит, затесавшийся среди чужих иероглифов. Видимо, ваш Мэттлок был в курсе этой находки, если уж даже я в курсе… «Интегра» тоже искала ответы. Инструкцию к нему.

— Но этой инструкции нам, стало быть, не оставили, — констатировала я. — «Вставить ключ А в паз Б»? Тыкать наугад я смогу только четыре дня, пока воздух на корабле не выйдет. А бродить по окрестностям в поисках красной реки – и того меньше…

Четыре дня – это много или мало? Пожалуй, пока я не чувствовала нехватку времени, но этот момент был не за горами. Четыре дня на то, чтобы найти иголку в стоге сена размером с галактику.

— Знаете, я вот только одного никак не пойму, — пробормотала я, обращаясь к пустоте между звёзд, которая, кажется, слушала внимательнее всех.

— Это чего же? — спросили дядя Ваня и Вера в унисон – и в этом странном, мгновенном единодушии было что-то почти смешное. Два врага, на миг забывшие о вражде ради общей загадки.

— Зачем мне эта «книга»? Почему она так и липнет ко мне? Я же не учёный, не пророк… Я просто… кукла, которую пинают все кому не лень.

— Может, именно потому, что всю дорогу она была тебе неинтересна? — предположила Вера. Голос её уже потерял яд, став почти задумчивым. — Ты не хотела власти над прошлым. Не искала бессмертия. Ты хотела только одного – мести. Самой чистой, простой и безнадёжной цели во вселенной. Может… артефакту нужен не тот, кто хочет его использовать, а тот, кто… ничего от него не ждёт? Пустой сосуд. Или, наоборот, слишком полный своей собственной болью, чтобы вместить ещё и его.

«Всегда не хватало времени», — подумала я.

Его всегда было слишком мало, а потому само ощущение его течения было роскошью, запретной для тех, кто должен был действовать. Чувствовать время – это значило предавать долг, и потому единственным, что было дозволено – это двигаться. Бежать вперёд от самого понятия «сейчас».

Я шла под звёздными коврами, что были развешаны над головой, мышцы работали, и я постепенно приближалась к тому, чтобы начать чувствовать время. Не как песок, утекающий сквозь пальцы, а как пульс, как дыхание этого гигантского, живого мира. Биение чужого, огромного сердца, в такт которому теперь билось и моё.

— Ночь – это нормальное состояние Вселенной, — пробормотала я, чувствуя, как слова стынут на губах, превращаясь в философский иней. — А день – просто местная аномалия, вспышка ближайшей звезды в вечном покое тьмы. Мы, люди, рождены во тьме… в утробе, в пещере, в незнании. И все наши страхи – это память утробы. Страх перед возвращением в то, из чего мы на время выбрались…

Вера вдруг спросила:

— Лиз, каково это – знать, что ты эксперимент, вышедший из-под контроля?

— Я к этому уже привыкла, — пожала я плечами. — Как к хронической боли. Она не уходит, но ты учишься жить вокруг неё… Лабораторная крыса редко имеет собственное мнение о лаборатории. Но, если спросите, моё мнение неизменно – с идеями о сверхчеловеке, как правило, носятся безумцы, и от этого страдают обычные люди. Те, у кого не спрашивали, хотят ли они быть удобрением для чьего-то величия.

— Немножко прописных истин, — хмыкнула Вера, но без былой едкости – словно соглашалась.

— Меня давно не покидает ощущение, что всё вокруг – это один большой эксперимент, — сказала я. — Слишком много всего происходит, и я не могу ни на что повлиять.

— Ещё как можешь, — возразила Вера. — Думаешь, всё это происходит без твоего участия? Да счас! Просто каждое событие предваряется накоплением критического объёма факторов. И когда веса у них становится достаточно – ход событий сдвигается в ту или иную сторону. Это как гиря, перевешивающая чашу весов. Как… Ну, не знаю. Птицы, которые отъедаются и наконец отправляются на юг… Они не решают лететь, они просто становятся полётом.

Сравнение было довольно неожиданным, но мне было понятно, что она имеет в виду. Она говорила не о свободе воли, а о точке невозврата. О моменте, когда выбор перестаёт быть выбором и становится судьбой.

Поднявшись на холм, я увидела в низине животных – целое множество. Были и крепкие страусо-цапли с вибриссами на головах, что прогнали меня в лес. Были и трёхногие собачки с фасеточной мордой. Странные существа, похожие на пауков-водомерок в полтора человеческих роста, покачивались на длинных гибких ногах, а под ногами у них кипела неразличимая суета. Но… все они смотрели на небо, словно позабыв обо всём на свете. Без страха, без голода – в созерцании.