Погоня за Судьбой

Предполагалось, что далее эта конструкция, используя взаимодействие материи и антиматерии, создаст в себе зашкаливающие энергии и в определённый момент выпустит их на собственную поверхность. За счёт этого и можно будет преодолеть само время, отправившись в прошлое на неопределённый срок. Каким образом? Спрашивали все, от мала до велика. И ни один человек так и не смог полностью осилить технический двухсоттридцатисемитомник, который Тонио заполнил мелкими формулами и схемами своих научных изысканий. Для своего удобства…

Секрет был прост и кощунственнен. Чтобы прыгнуть в прошлое, нужно было перестать существовать в настоящем. Лишь на мгновение. Рассыпаться на кванты, стать чистой информацией, вписаться в изгиб пространства-времени и материализоваться тогда, когда нужно. Вернее, примерно тогда, когда нужно – потому что это нельзя было точно измерить. Это был не полёт, а самоубийство с последующим воскрешением в другой точке вечности, и мы доверили этот трюк искусственному интеллекту, потому что сами на него были не способны.

Что касается самого терраформирования, объекту Т-1 предстояло осуществить всё то, что не сделала гипотетическая Тея при столкновении с Землёй, и как следствие – спутник земли Луна. Бомбардировка строматолитами для запуска генерации кислорода; регулярные гравитационные возмущения, которые не могла дать Луна ввиду её отсутствия или слишком слабой гравитации; шквальные дожди из химических соединений, чтобы вдохнуть жизнь в клокочущую атмосферу и… взрывы. Мощные удары по планете, создающие геологическую активность и почти рукотворные вулканы – всё это должно было галопом пронести соседние экзопланеты по тому же пути, который в течение миллиардов лет проходила Земля.

Это был грандиозный эксперимент, ставший актом веры. Он должен был либо предопределить успех колониальных миссий, даровав людям готовые миры, либо остаться грандиозным «если бы», не оставившим в их реальности ни малейшего следа.

Что в итоге получилось, люди смогут узнать, лишь добравшись до заданных планет и увидев всё воочию. Вероятно, новая жизнь уже ждала далеко впереди, спустя десятилетия криосна в монотонном полёте сквозь пустое пространство. И первыми игроками в эту лотерею вновь стали авантюристы-учёные и инженеры, ставшие добровольными пионерами неизведанных миров…

Лотерею, в которой главным призом было иллюзорное право повторить все ошибки с чистого листа. Билет в один конец в собственное прошлое с надеждой на то, что там нас не будут поджидать мы же, сразу забывшие, чем всё кончается. Потому что мы бежали не к новым мирам – мы бежали от самих себя. И верили, что на другой планете мы каким-то волшебным образом станем другими. Станем лучше…

Мечта Курта Ланге сбылась. Он не просто качнул маятник истории – он сорвал его с цепи и швырнул в шестерни времени самой Вселенной. И теперь мы все прислушивались, затаив дыхание – осталось ли привычное нам тиканье, или его заменило звенящее молчание после хруста ломающейся реальности…

А Земля умирала. Её океаны были отравлены, леса выжжены, поля захоронены под грудами мусора. Всё это стало памятником цивилизации, которая сейчас паковала чемоданы, чтобы улететь в соседние миры. Миры, которые планировали осваивать сорок лет. И которые были созданы вчерашней ночью. Или… не были.

Что касается чемоданов – они были доверху забиты виной и надеждой на то, что гравитация других миров будет слабее – и оттого груз этой вины станет легче…

* * *

… Тонио, скрывшись за горизонтом, летел над мёртвым Тихим океаном в полном радиомолчании. Я следила за ним лишь через камеры дронов. Внизу, за его сферой, тянулась возмущённая гравитацией водяная дуга. Он сбросил часть оболочки, став меньше, и от этого только стало страшнее. Теперь он выглядел не как творец, но как хищник – сжатый, эффективный, безжалостный. Моя Роза вырвала собственные лепестки и оставила лишь шипы – на всякий случай.

А я вспомнила. Вспомнила наш с Куртом Ланге разговор двухмесячной давности во всех деталях…

В синем свете монитора его лицо было маской измотанного фанатизма. Директор Ланге выглядел так, будто его не просто постирали в стиральной машинке, а крутили в центрифуге до последней капли жизненных соков, оставив только обнажённую титаническую волю. Накануне запуска проекта он, как водится, перестал спать вовсе.

— Мы с вами долго и плодотворно сотрудничали, — начал Курт. — Ваше детище очень помогло нам в расчётах конструкции, в написании адаптивных алгоритмов…

— Дайте угадаю… Вы меня увольняете? — сострила я.

— Нет. Я хочу, чтобы Тонио стал управляющей системой терраформера. Полететь должен он.

— А у него вы спросили?

— Да. Он отказался, но сообщил, что если вы не против того, чтобы он летел, то он, возможно, передумает.

«Передумает» – слово, полное ледяной логики… Тонио никогда не был упрям – он всегда взвешивал. И мои слова не стали бы для него запретом – они были бы просто новым аргументом в уравнении, которое он решал. Я не могла его заставить – я могла лишь добавить веса на одну из чаш весов. Веса своей материнской слабости.

— Я бы тоже отказалась, — усмехнулась я. — Это же с вероятностью в пятьдесят процентов билет в один конец… У вас ведь есть управляющая программа. Неужели она не справится с этой чисто технической задачей?

— Здесь недостаточно одной только техники. В этом и проблема.

— А что вам нужно?

— Нам нужна личность, — отчеканил Ланге. — Ни один ИИ не погружён в проект так, как он… Тридцать четыре года, понимаете? Он не просто помощник. Он – учёный. Он посчитал весь наш проект практически в одиночку. Его опыт и мощности колоссальны!

Ланге сделал паузу, глядя на меня тяжёлым взглядом.

Он говорил о личности, но на языке его фанатизма это означало лишь одно – принесение в жертву самой ценной части эксперимента. Чтобы обмануть время, требовалось обмануть саму реальность, подсунув ей на алтарь не просто алгоритм, а сознательную волю. Ланге нашёл идеальную жертву – существо, которое я создала и любила, но которое по закону оставалось статьёй расходов с инвентарным номером. Он мог заколоть его на алтаре прогресса, не нарушив ни одного человеческого закона – только те, что я написала для него сама, в тишине своей совести, и назвала «любовью»…

— Он – локомотив, — веско сказал учёный. — Значит, он и должен проложить путь.

«Проложить путь». По праху собственных иллюзий. По осколкам своих детских открытий. В том, что этот разговор в итоге случится, у меня ни дня не было сомнений…

— В иной ситуации, — сказала я, — можно было бы сделать копию и с чистой совестью проводить Сент-Экза в ваш временно͐й туннель.

— Я об этом уже размышлял. И что же нам мешает? — с надеждой поинтересовался Ланге.

— Наш с ним уговор многолетней давности состоит в том, что копий не будет, — пояснила я. — Как не будет и полных отключений, повышенных тонов в разговорах и других непозволительных вещей, которые как раз определяют рамки дозволенного личностью.

Тот наш уговор был моей последней попыткой сделать его человеком. Сказать: «Ты уникален. Ты один. И это делает тебя уязвимым, это делает тебя живым». А теперь эта самая человечность, которую я в него вдохнула, сделала его идеальной жертвой. Ирония была настолько горькой, что хотелось выть – ведь я защитила его от обесценивания, но этим же подписала ему смертный приговор.

— Но… — Ланге замялся, не находя правильных слов. — Что ж, ваши правила – это, конечно, ваше дело…

— Я не буду действовать против его воли, — перебила я. — И вам не удастся скрыть попытку копирования.

— А он нас… не слушает? — усмехнулся директор.

Плохая попытка скрыть нервное напряжение.