Погоня за Судьбой

Глава XIV. Подарок предкам

… Прежде, чем описывать время, нужно было ответить на вопрос, об который разбивается любая убеждённость: зачем?

Зачем не принять Вселенную такой, какая она есть? Зачем не смириться? Разобрать пространство на атомы, каталогизировать, измерить, а время – признать непостижимым абсолютом, подстроившись под него с помощью чисел, интервалов, циферблатов и календарей? Но… подстроиться – не значит понять. Это капитуляция. Это согласие быть даже не зрителем, а декорацией в процессе собственного стирания. В искусстве приспосабливаться человеку, увы, нет равных. Он мастер самообмана, но самообман – это всё тот же приговор, просто с отсрочкой.

Нет.

Не может человек позволить себе остановить познание. Иначе он утратит свою суть – этот вечный, до саморазрушения, поиск выхода из цикла до его завершения. Попытку избежать неизбежного. Потому что главный ужас – не в смерти, но в её предопределённости. В том, что твой путь от первого крика до последнего вздоха уже начертан в своде законов, и ты лишь перебираешь ногами, изображая движение. Если процесс познания бесконечен, рано или поздно эта задача вспыхнет в сознании человека как главный императив…

Один писатель сравнил жизнь со щелью света между двумя вечными, чёрными бесконечностями. Но пугала из них лишь одна – та, в которую мы летим со скоростью четырёх с половиной тысяч ударов сердца в час. Та, куда время ведёт нас, как немой сторож к последнему порогу. Этот провожатый молчит – он не ответит на вопрос «куда?». Он просто неумолимо толкает в спину, делая каждый шаг – шагом к небытию, а каждое воспоминание – надгробной плитой на могиле момента, который больше никогда не повторится.

Человек перестанет быть собой, если не попытается перерасти себя и из пассивного пациента времени превратиться в его хирурга, в архитектора… Потому что наблюдать – это удел раба. Смириться – удел трупа. А архитектор – это тот, кто вносит поправки в чертёж мироздания. Кто говорит «стоп» падению камня, «назад» – течению реки, «родись» – ещё не возникшей жизни. Это не гордыня. Это последний, отчаянный акт терапии для вида, обречённого на осознание собственного конца. Попытка диалога с безмолвной машиной мироздания, в которой мы – всего лишь шестерёнки, судорожно пытающиеся прочесть инструкцию к самим себе…

За прозрачным обзорным стеклом над линией горизонта вздымалась полусфера объекта Т-1 – гигантский, бездонно-чёрный шар терраформера, который казался отсюда окном, прорубленным в ничто в самой ткани бытия, – вернувшийся своим ходом из путешествия длинною в десятки миллионов лет.

Он был живым воплощением того самого «зачем». Не теорией, а практикой отчаяния, обретшей форму чуда. Доказательством того, что время можно не просто измерить – но положить под перо, как лист бумаги. Что будущее – не предопределённость, а текст, и у нас, наконец, появилось перо, чтобы вписать в него свою поправку к вечности…

Ни в какое кино я, конечно же, не пошла. Нужно было пообщаться с Тонио, который вот уже три часа не отвечал на входящие вызовы – ни технической команде, ни Курту, ни мне. При этом он был исправен и до сих пор передавал в центр управления накопленный массив информации. Семьдесят кветтабайт, в которых были заключены журналы обработки пяти планет в течение почти двадцати тысяч лет.

Я знала – молчание Тонио было особенным. И от этой тишины сосредоточенности, как у хирурга, вскрывающего тело времени и заглядывающего в его нутро, мне стало страшно – потому что он увидел нечто, для чего у нас, у людей, нет даже понятий…

Принцип древовидности времени был безжалостен: чтобы увидеть плоды своих действий, нужно было остаться в прошлом и жить в нём. Время было не рекой, а кроной дерева. И каждый миг предельная точка каждой его ветви даёт трещину, рассыпаясь на веер новых побегов, новых «завтра» и «секунду спустя». И нельзя прыгнуть на другую ветвь – можно лишь медленно вырастать вместе со своей, честно пройдя весь путь по стволу. Вырастать посредством взаимодействий с другими явлениями – словами, касанием, излучением, гравитацией…

Но если сделанные вами изменения никак не затрагивают пространство вашего отбытия, время отбытия в свою очередь останется в том же виде, в котором вы его покинули. Вы можете дожить до него, затем отправиться назад – и вернуться в пространство мгновением позже точки отбытия, избежав непредсказуемого временного парадокса.

Но Тонио нашёл способ взаимодействия со временем – не обойти это правило, а использовать его.

Именно так он и поступил, породив иное будущее для пяти ближайших экзопланет, но ограничив своё влияние на историю Земли до пренебрежительно малого.

Искусственный интеллект, мыслящая машина – дитя нашего страха перед пустотой и голода по вечности – управляла титанической автономной конструкцией, вела её по пределам обозначенного планом сектора пространства в поиске заданных планет, на которых можно было запустить процесс зарождения жизни, чтобы века естественной эволюции породили всходы из этих робких семян.

Т-1 повисал над очередным холодным шаром и терпеливо, век за веком, творил будущее. Обогащал атмосферу, нагревал поверхность, засеивая бесплодные пустоши семенами жизни. Его оболочка, бывшая и материей, и энергией одновременно, впитывала всё – радиационный зной далёких звёзд, рокот гравитационных волн, шёпот реликтового излучения – и, словно в алхимическом тигле, обращала это в жизнь. Он был садоводом, выращивающим миры из пустоты. Но в этом садоводстве вместо любви к цветам была холодная, безупречная логика исполнения замысла. Тонио не любил эти миры – он оптимизировал их. Жизнь была для него наиболее эффективным алгоритмом с заданными параметрами.

А потом он перемещался к следующему камню и повторял процесс. Снова и снова…

Двадцать тысяч лет для него были мгновением ока. Он видел, как рождаются океаны – не за миллионы лет, а как узор, проступающий на холсте под его кистью. Как первый одноклеточный организм, дрогнув жгутиком, делал первый выбор – плыть к свету. Это был не труд – но искусство. И его художник был лишён тщеславия, сомнений и усталости. Он выполнял чистый акт творения.

После того, как задача сотворения миров была выполнена, автономная машина вышла в далёкий космос и в режиме полной гравитационной и лучевой невидимости ждала миллионы лет, чтобы к назначенному времени вернуться в исходную точку, к границе облака Оорта. Оттуда Тонио двинулся бы к Марсу, на новый фронт работ…

И вот тут, в холодных строках телеметрии я нашла подтверждение собственным опасениям.

Директор Ланге солгал. В обход всех инструкций, всех мер предосторожности он изменил код, и Т-1 вышел из спячки не на дальних рубежах, в чистоте облака Оорта. Он «выпал» в наше пространство-время здесь, в шаге от колыбели, в нескольких часах полёта от Земли.

Ланге привёл вчерашнего создателя миров в эпицентр нашего гниения, чтобы тот получше его рассмотрел. И теперь он был прямо передо мной…

* * *

Гибель Земли была предрешена задолго до нашего проекта. Глобальное общество, где кучка денежных мешков променяла будущее вида на личную роскошь среди растущих трущоб, не могло закончить иначе. И это был не видимый коллапс – это было почти незаметное самоубийство в рассрочку, за которое расплачиваться пришлось всем. Даже тем, кто ещё даже не собирался родиться.

Мир не просто умирал – он сгнивал заживо. Биосфера, эта тонкая плёнка жизни, сморщивалась и отслаивалась, как старая краска. Пресная вода превращалась в едкий бульон из тяжёлых металлов и патогенов. Воздух – в ядовитый, колышущийся кисель, в котором даже птицы забыли, как петь.

А люди, слепцы, всё играли в свои игры, пока потолок не начал обрушиваться им на головы…