Страница 518 из 555
… — Тебя долго не могли найти, — голос Веры вернул меня в настоящее. — Но скоро ты сама влезла в капкан на Каптейне. И именно тогда ты украла у меня месть. А я… отправилась искать того, кто вытравит из меня всё человеческое и превратит в совершенное оружие. А что до вас, уважаемый… — она снова попыталась разглядеть капсулу. — Вы не хотите рассказать о своей роли в этом спектакле?
— В каком смысле? — скрип дяди Вани прозвучал неестественно высоко.
— Я же говорила, что узнала ваш корабль, когда мы брали его на абордаж. И сейчас… Мы ведь находимся на нём? — Голова обвела взглядом рубку управления. — Давным-давно именно вы доставили меня на Каптейн. Туда, где я сидела в номере и читала некрологи, пока Лиза вела свою личную войну… Развлекалась в одно лицо…
Её слова повисли в воздухе, и в голове у меня защёлкали невидимые шестерёнки, со скрипом прокручивая через извилины странные выводы. Слишком много совпадений. Два разных человека, два разных горя, одна и та же цель – Каптейн. И один и тот же перевозчик в один промежуток времени. Одна и та же рука, подкладывающая дрова в наш общий костёр.
— Да, это был мой корабль, — ответил старик с каким-то вызовом. С раздражением, которого было слишком много. — Меня попросили – я и привёз.
— Сначала её, — протянула голова. — Потом меня. А кого ещё вы возили, шкипер? И кто… просил?
Воцарилось молчание. Густое, тяжёлое, полное невысказанных обвинений. В этом молчании было слышно, как тикают часы, отсчитывающие последние секунды перед обвалом.
— Лиза, может быть, ты знаешь что-то, чего не знаю я? — спросила Вера.
Я молча покачала головой, не отрывая взгляда от капсулы. Немой вопрос, на который у старика теперь не было права отмалчиваться.
— Вы… часть одного долгосрочного исследования, — неохотно, словно выдавливая слова, проскрипел динамик. — Контрольная группа. «Биохимия экстремальных проявлений». Проект по изучению человеческой психики в… травмирующих условиях. Вас свели в одном месте, потому что эта комбинация… могла дать наилучший результат.
— Каким образом? — напряглась я.
— Образец А – это месть, как самоцель, ведущая к отказу от себя. А ты… образец Б. Месть как катализатор превращения… в то, чем ты стала. Вас свели на одной планете, в одном временном окне, но с искусственной задержкой. Чтобы наблюдать, как одна модель ломает другую, не соприкасаясь. Как давление абсолютной, украденной мести меняет материал. Всё.
«Всё».
От этого слова что-то у меня внутри оборвалось и полетело в бездну. Всё, к чему я прикасалась, всё, что ненавидела и любила, оказалось стекляшками в чужой мозаике. «Всё». Исчезло чувство, что моя боль была моей. Что моя месть была моей. Что мои потери были моими. Они теперь стали данными в таблице. Марк, Кенгено, интернат, Олинала – всё это стало плоским, как график в отчёте. Протоколом образца Б, микрофлоры под стеклом.
Я смотрела на свою жизнь и видела подпись куратора на этикетке: «наилучший результат».
— И это не твоя личная инициатива? — глухо уточнила я.
— Со мной связался человек из Ассоциации. А за ним стоял кто-то из спецслужб, которые везде суют свой нос… За мной тоже следили.
Я перевела дух. Внутри всё застыло. Мы с Верой, два озлобленных призрака из прошлого, оказались не просто жертвами – мы были образцами, номерами в каталоге. Экспериментом в бесчеловечном исследовании под названием «Как создать идеального солдата из обломков детства». И дядя Ваня, этот вечный изгой, был не злодеем, а младшим лаборантом. Смотрителем вивария, который приволок мышей в клетку.
— Знаешь, я тут подумала… — мои слова были тихими, будто я училась говорить заново. — Кто за всем этим стоит, зачем за мной следят, как за подопытным кроликом… кто ты на самом деле, дедушка с тройным дном… зачем мне подсунули эту башку… — Я медленно покачала головой. — Всё это больше не имеет значения. Я только сейчас поняла, что было по-настоящему важно. И что я потеряла. Не месть, не справедливость. А банально возможность выйти в лес и в одиночестве… просто поорать.
В тишине, нарушаемой лишь гудением приборной панели, Вера произнесла:
— Всю дорогу, что я тебя знала, тебе было плевать на будущее. А теперь ты под ним похоронена.
— Что ж… я принимаю это. — Я почувствовала на губах привкус горькой улыбки. — В конце концов, это будущее – моё. Не чьё-то ещё. Единственная вещь, которую, возможно, они ещё не занесли в свои графики.
Я спустилась к выходу, взяла сумку с артефактом и вышла. Несколько шагов – и я у своей каюты. Дверь с шипением отъехала, открыв не дом, а свидетельство того, что когда-то у меня была жизнь.
По диагональному полу расползлась смятая постель, а больше в комнате не было ничего. Распахнутые дверцы гардероба, зияющая пустота потайной ниши… Всё вычистили. До стерильной пустоты, до состояния лабораторной клетки после дезинфекции. Даже экран терминала сорвали, оставив лишь чёрный разъём в стене – словно вырвали глаз, чтобы он больше не видел. Или… подготовили чистый лист для следующих записей об эксперименте.
Я заперлась, сползла в угол между койкой и стеной и притянула сумку к себе, как единственный спасательный круг на тонущем корабле. Всё моё имущество было здесь, пополнившись простынёй – всем, что у меня осталось из прошлой жизни. Единственной вещью без инвентарного номера. Тело наливалось свинцовой усталостью, и уснуть сейчас было бы так же просто, как перестать дышать.
Но сначала – разобраться. Прежде чем сдаться.
Я вынула из-за пазухи матерчатый свёрток – тот самый, что передала мне София на Ковчеге. Внутри – вчетверо сложенная фотокарточка и белый музыкальный плеер, который моя подруга когда-то не выпускала из рук. Последняя весточка из другого мира.
Я развернула снимок. Память, будто разбуженная этим жестом, начала достраивать события вокруг застывших улыбок. Дядя Алехандро, готовый вот-вот вновь взять мотыгу. Беззаботный Марк, рвущийся на свидание… Нельзя было сказать, что всё началось тогда, ведь у девчонки на фотографии уже были протезы…
Затем я достала из куртки список посланий внеземным цивилизациям. Убористым, аккуратным стариковским почерком в нём значились два десятка дат буквами, выведенными с таким каллиграфическим совершенством, что эту сводку дат, шифров и цифр смог бы прочесть любой. А сам листочек был старый, хрупкий – будто его долго и бережно носили, закладывая между твёрдых поверхностей.
Мой долг перед человечеством. Тоже последний.
Сейчас, запертая в четырёх стенах, я вдруг осознала: я целую вечность не видела людей. По крайней мере, сейчас здесь, на бумаге были их отголоски – в виде фотографии и следа от руки, вооружённой карандашом. Но пока эти люди были рядом, я забывала, что в человеке нужно видеть прежде всего человека.
А теперь людей не осталось – остались лишь говорящие механизмы в рубке. Но, что важнее – ни одному из них я больше не могла доверять. Ни дяде Ване с его тройным дном. Ни тому, что осталось от Веры. Я лишь знала, кто я, и теперь вопрос был в другом – что делать. Здесь. Вдали от всего, что когда-либо имело значение.
Я медленно расстегнула молнию сумки. Пластины были на месте – и едва мой взгляд упал на них, по тусклому металлу поползла причудливая вязь, словно чернильные пятна, собирающиеся и тающие в воде.
«Исследуй артефакт», — говорили они.
И чем? Вряд ли в кормовом складе завалялись спектрографы и прочие микроскопы. Насколько я помнила, там не было даже банальных весов…
Я касалась его лишь однажды – мехапротезом. Вероятно, он сработает при контакте с кожей. Профессор и Василий, молившие меня «просто потрогать», наверняка делали это голыми руками. Теперь же эта возможность была и у меня, и я, раз уж я теперь образец, поставлю этот опыт на себе самой.