Погоня за Судьбой

Она замолчала на миг. Я напряжённо всматривалась в её зрачки, которые вновь расширялись до размеров глазного яблока.

— Тридцать человек, — прошелестела она. — До шести за день… Я даже не знаю, как тебе это удалось… Ты работала, как механизм по инструкции… Я прилетела в Айзенштадт, и первое, что увидела в новостях – трупы тех, кого искала. Я опоздала. На целую вечность и на эти две недели ожидания. Я искала четверых, и ни к одному не успела… Уже потом, через несколько месяцев бесцельных скитаний я встретила Ноль-первого. Он помог избавиться от тела и изменил мою жизнь, а моя неутолённая ненависть… стала отличным топливом для его организации.

— И ты стала мстить миру? Заниматься террором?

— Однажды я отняла жизнь, а потом стала делать это снова и снова, чтобы не забыть этого чувства. — Взгляд её затуманился, ушёл внутрь. — Я не могла позволить себе забыть, как жизнь покидает тело. Скоро это стало… потребностью. Единственным способом доказать, что я что-то чувствую, что я не мертва внутри. Как дыхание. Как закат, который хочется видеть снова и снова, потому что после него – только ночь.

От её слов тянуло знакомым, приторным смрадом – тем самым, что поднимался из каптейнских болот, хранящих бесчисленные тайны.

— Я не стала искать тебя, — сказала Вера. — Знала, что ты вертишься в криминале, мотаешься туда-сюда по Сектору. Но когда «Базис» предложил поучаствовать в налёте на поезд, в котором от погони убегали пара выскочек, я не устояла. Я захотела отнять у тебя что-то дорогое… и посмотреть, что из этого выйдет… Снарядить транспорт было несложно. Мы к тому моменту разжились несколькими кораблями…

Она смотрела на меня – без ненависти, без страха, без эмоций. Кромешная пустота.

— Ты безнадёжно больна, — резко выдавил дядя Ваня.

— Это я-то больна? — скривилась Вера. — Да я, может быть, единственная здоровая в этом мире! Просто смотрю на него без розовых очков, которые вы все боитесь снять.

Она перевела взгляд на меня, затем снова на капсулу.

— Просто посмотри на людей, старик! Если уж на то пошло, они ненавидят друг друга и готовы резать глотки только потому, что кто-то считает свою религиозную сказку более правдивой, чем чужая!

Снаружи, по обтекателю, поползла новая капля конденсата – медленно, как слеза по щеке. Я следила, как она движется вниз, потому что смотреть на Веру не было ни сил, ни желания.

— Чтобы понять всю степень этого безумия, — продолжала она, — достаточно взглянуть на окружающий мир – на триллионы километров пустоты между плазменными шарами, летящими сквозь ничто. На миллиарды бесконечных галактик… Да, возможно, там есть Бог. Но если он там есть…

Она сделала паузу. Капля доползла до края и сорвалась в темноту.

— … ему нет до нас никакого дела.

В рубке повисла тишина, густая, как вата. Я слышала только собственное дыхание и тихий, почти неслышный зуд аварийной лампы у выхода – она мерцала, как умирающий светлячок. И в этой тишине, будто эхо из другой вселенной, раздался скрежет динамика – неожиданно горячно, почти по-человечески:

— Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших…

— Слова, рождённые в голове и перенесённые на бумагу, — отмахнулась Вера.

— Библия – это всемогущие слова. Значит, это слова всемогущего.

— Честно говоря, я в замешательстве… — Вера косилась, пытаясь разглядеть капсулу. — Уж кого я бы заподозрила в религиозности в последнюю очередь, так это вас, Иван Иванович.

Я переводила взгляд с головы на капсулу и обратно, и вся эта странная беседа казалась мне сюрреалистичным спектаклем перед занавесом, за которым скрывалась суть происходящего.

— Итак, веселитесь, небеса и обитающие на них, — продекламировал дядя Ваня. — Горе живущим на земле и на море! Ибо к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени…

Голова слушала, и на её синтетическом лице медленно проступала усмешка – ядовитая, торжествующая.

— Тебе не уйти от главного вопроса, старик, — сказала она. — А что касается Библии, она написана людьми. Те, кто написал её, могут быть трижды праведниками, но люди как вид решили поставить Бога себе в услужение. Человек упростил его до личности, чтобы тот присматривал за ним, любимым…

— Лиза, пора её выключать, — умоляюще проскрежетал динамик. — Она уже сказала всё, что могла.

Голова скосилась на капсулу, а потом вернулась ко мне.

— Вы, люди, взяли идею бесконечности, — продолжала она с какой-то странной злостью, будто всё это касалось её лично, — и запихнули её в тесную клетку антропоморфного деда с бородой, который следит за вами, обслуживает вас. Вас, над которыми он потом будет вершить страшный суд… Вы не возвысили себя. Вы унизили саму возможность божественного, сделав его служкой у своего тщеславия! Вы молитесь не Богу. Вы молитесь своему отражению в золотой раме, называя его Спасом!

Аварийная лампа мигнула в последний раз – и погасла. Я молчала. А она смотрела на меня и видела перед собой мишень. Грушу для битья, на которой вымещала злость на всё человечество.

— Не стоит понапрасну мнить о том, что над вами будет вершиться суд, — говорила она. — Чтобы быть судимыми, надо, чтобы вас заметили, обратили внимание. Чтобы за вами следили и квалифицировали ваши деяния. От Вселенной – это для вас слишком много чести. Она не соизволит, у неё есть дела и поважнее. А вот божок, слепленный вами по вашему подобию, чтобы обслуживать ваши интересы – это куда удобнее…

— Всё это не отменяет борьбу внутри нас, — возразила я. — Войну добра и зла в каждой душе. Побеждает тот волк, которого ты кормишь. И это – результат той самой свободы воли…

— Её зовут Вера, но воплощает она безверие, — провёл для себя чёткую грань дядя Ваня.

Вера снова усмехнулась, а я перевела дух. Пожалуй, с меня хватит.

— Давайте я вас оставлю наедине, — предложила я. — Разберётесь в своих философских разногласиях. Или… я просто выключу тебя. Ты ведь сама просила.

Я протянула руку к штекеру на приборной панели – и в её глазах, синтетических и мёртвых, впервые промелькнула искра. Инстинкт? Страх небытия? Короткое замыкание самосохранения в машинной логике?

— Ты – продукт государственной программы, — выпалила она, впиваясь в меня взглядом чёрных зрачков.

Моя рука, сжимавшая провод, замерла. Слабая угроза – но единственный рычаг давления.

— На Ковчеге? Мне это и так известно.

— Нет, раньше. Я про тех, кто последние годы держит за яйца всю Конфедерацию.

Если сейчас я услышу то, что мне не понравится, я выдерну провод. Но что же тогда случится? Может, она продолжит говорить, как ни в чём не бывало?

— Создание нового биологического вида, — продолжила она, неотрывно следя за моей рукой.

— Это уже не новость, — хмыкнула я. — Во мне давно уже сидит… нечто.

— Когда те головорезы собрали нас на площади интерната и притащили своих «докторов», — говорила Вера, — они изучали медкарты. И я слышала, как они называли твоё имя. Имя единственной, кому удалось сбежать. И звучал термин. Какая-то биохимия… Точно не помню.

— Кто… «они»? — тихо спросила я.

— Палачи. А заказчик… один из этих длинных уродов, бывал в интернате. Встречался с Травиани, чтобы договориться о «поставках биоматериала». Он всё расхаживал по двору, рассматривал ребят… Оценивал, как скот. Но ты тогда была слишком занята своей болью, чтобы видеть что-либо вокруг…

«Длинный урод»? Значит, она тоже может его видеть? Или он тогда не скрывался под личиной?

Память, смазанная и болезненная, проступила сквозь годы. Я, на костылях, превозмогая боль, брела через двор. Чёрный автомобиль миновал ворота, подкатился под крыльцо административного корпуса, и дверь открылась. На периферии зрения возникла брешь в реальности – длинная, неестественная тень, – но мне было плевать. Мне нужно было добраться до входа в общежитие… Бросив на меня короткий взгляд огромных чёрных очков, долговязый человек в глухом деловом костюме поправил галстук и направился к ступеням. На пороге его уже ждал, потирая руки, Травиани – пухлый, с бордовым лицом и свиными глазками…