Страница 478 из 555
— Значит, вы можете создать человеческое тело? — уточнила я, пытаясь отвлечься, стряхнуть остатки наваждения. — И записать в него личность?
— Чтобы записать личность, её сперва нужно сохранить на носителе. — Она лёгким мимолётным движением поправила волосы, и я увидела на её виске небольшое пурпурное устройство размером с пуговицу. — Моя, например, пишется прямо в облако данных на случай, если ты снова сорвёшься с цепи…
Неожиданно резко в помещение ворвался синтетический голос:
— Администратор Толедо, комплектация первой бригады завершена. Начата переброска к поверхности. Магнитный лифт выведен на рабочую мощность.
— Готовь вторую к развёртыванию, — отвлеклась моя собеседница на электронного помощника. — Где поезд?
— До прибытия двенадцать минут.
— Плохо, опаздывают… — Девушка резко повернулась ко мне, отбросив все посторонние мысли, и нахмурила брови: — Где мы остановились?
— Ты говорила про новообразование… — Я мысленно произнесла это длинное составное слово несколько раз. — Это раковая опухоль? Вы её вырастили?
— Не мы. — Глаза Софии вдруг вспыхнули странным благоговейным огнём. — Судя по возрасту самых старых тканей, она с тобой очень давно. С твоей первой поездки на Каптейн. Перед самым попаданием в интернат в тебя подсадили… семя. И только сейчас оно начало цвести… Похожая, кстати, была и у Крючкова. Он, по всей видимости, пробыл на станции дольше, чем сам об этом знал… Что касается твоей опухоли, долгое время она никак не проявляла себя, но с того самого трибунала начался её взрывной рост и формирование связей – заработала экстрасенсорика, а вместе с ней начались приступы гиперагрессии.
— И что со мной теперь будет? — мысли путались, я физически ощущала в голове что-то чужеродное.
— В худшем случае, как и любой механизм, твоё тело откажет, — пожала плечами девушка. — Но я верну тебя обратно – если, конечно, нам удастся сейчас отбиться… Здесь очень многие прошли через замену тела и перезапись сознания, включая моих сотрудников. Смерть меняет людей. Делает их более прагматичными, нацеленными на результат. Лишает страхов… Пожалуй, единственное, что мы пока ещё не научились восстанавливать – это душу. Но если она бессмертна, ей это ни к чему.
София таинственно улыбнулась – а я, переваривая сказанное, уже подсознательно пыталась найти в ней что-то, что отличает ещё человека от уже не-человека. Казалось, на меня смотрят глаза, лишённые неосязаемого, неуловимого, но жизненно важного. Может быть, пресловутой души?
— Значит, у вас здесь фабрика по производству людей? — спросила я.
— Производственно-исследовательский комплекс, — утвердительно кивнула она. — Полный цикл от проектирования до серии. Людьми, впрочем, их можно назвать с натяжкой. Но всё это… — она обвела рукой пространство вокруг себя, — покроет любую механизацию, как бык овцу.
— И скольких клонов вы уже наклепали?
Я представила себе шеренги совершенно одинаковых людей. Взаимозаменяемых, ведомых заранее настроенной программой. Нажми на кнопку – и конвейер выпустит ещё одного человека без признаков человечности.
— За те полгода, что я тут работаю – порядка ста тысяч единиц одних только гражданских моделей, в том числе с функциями удалённого управления, — ответила София. — В последнее время комплекс работает на военные нужды, так что сейчас на моём участке шесть тысяч сверхсолдат. Обеспечат любую сухопутную операцию.
— Вы тут, значит, решили поиграть в богов? — язвительно уточнила я. — Возомнили себя творцами и делаете людей под любые нужды?
— Мы с тобой, моя дорогая, давно пересекли все черты, за которыми могли прятаться боги, — заметила девушка, и в её голосе прозвучала усталая снисходительность учителя к отстающему ученику. — Насколько этично создавать человека не естественным образом, а искусственным? Будет ли это ещё человек или уже что-то, лишь отдалённо похожее на человека? На эти вопросы пусть отвечают философы будущего, а мы пока займёмся спасением этого самого будущего. Здесь, в настоящем.
— Вы чудовищно много на себя берёте, — прошептала я.
— Прости, я иногда забываю, что ты не помнишь последние годы, — с нотой сочувствия в голосе промолвила София. — А ведь только вчера я тебе об этом рассказывала… Помнишь заразу, которая выкосила Пирос в прошлом году? Не помнишь… Эти безнадёжные идиоты завезли на Землю инфицированных и решили немного улучшить вирус, хотя, казалось бы, куда уже совершенней? — Взгляд её стал отстранённым, отсутствующим. — Не вирус, не бактерия, а неведома зверушка… Заразность кори, летальность – сто процентов, инкубационный период – минуты, и никакого лекарства. А теперь ещё и передаётся воздушно-капельным путём. Беллиссимо. Десять из десяти…
Она произнесла это с такой ледяной, почти эстетической усмешкой, что у меня сжался желудок. В её глазах не было ужаса – лишь холодное восхищение эффективностью машины смерти.
— Они даже научный термин придумали для заражённых, — добавила она. — Ксероантропы. Он, конечно, витал в воздухе. По-гречески «ксерос» – это «сухой», ну а «антропос», собственно – «человек».
Она смотрела на меня, а я пыталась осознать, что мир, который я едва помнила, возможно, уже мёртв. И единственные, кто пытался его спасти – это безумцы, играющие в богов в подземном убежище. Окружающее казалось странной, безумной игрой, и её нельзя было ни остановить, ни покинуть. Или, быть может, это сон, и я сейчас проснусь?
— Появляясь на свет, такой микроорганизм не остановится, пока не сожрёт всё, — продолжала девушка. — Любые меры предосторожности, заборы и инструкции для персонала – лишь временные преграды. Это было понятно с самого начала… Готова поспорить, на Земле теперь творится примерно то, что ты видела на Пиросе год назад. Те, кто успеют перебраться на Каптейн, получат лишь временную передышку…
— Сейчас какой год? — недоверчиво прищурилась я.
— Две тысячи сто сорок шестой.
Да, год назад… Год назад? Если принять всё за чистую монету, это значит… что целый год выпал из моей жизни. Как и семьдесят шесть выпавших из памяти убийств за полгода – по одному на каждые два дня…
Но самое чудовищное было не в цифрах. Самое чудовищное пряталось в паузах между её словами, в лёгком наклоне головы, когда она говорила о «перезаписи сознания», о «ксероантропах», обо всём этом безумии, что накрывало меня с головой. Где-то в этих тщательно отстроенных предложениях должна была скрываться боль. Хотя бы её тень. Искажение голоса. Хоть что-то…
Она снова смотрела на меня. Я силилась разглядеть ложь в её глазах, но её там не было. На лице её застыла борьба усталой жалости и ощущение необходимости хотя бы попытаться ещё раз достучаться до стены.
Вновь её ладонь, стянутая латексом, коснулась моей щеки – тёплая, но безжизненная. Прикосновение Софии теперь казалось почти материнским.
— Я не меняю тело без крайней нужды, — прошептала она. — Я бережно храню каждый ожог, что ты мне нанесла. Каждую рану. Потому что и эта боль – тоже ты.
Вот оно – то, что я выискивала в её глазах. И я, обессиленная, перестала сопротивляться. Её прикосновение не причиняло боль, не было частью эксперимента, не выворачивало меня наизнанку – впервые за долгое время. Я же отчаянно жаждала подтверждения, что я ещё могу что-то чувствовать, кроме всепоглощающего опустошения.
Я с трепетом подалась вперёд. Её пальцы, неласковые и властные, перебрались с моей щеки в волосы, не притягивая, а фиксируя, будто готовя к казни. Или к последнему причастию.
— Дыши, — приказала она, и её губы обожгли меня укусом, в котором не было ни похоти, ни ненависти – только холодный, методичный ритуал, который был для неё слаще любой страсти.