Погоня за Судьбой

Один из них шагнул в нашу сторону, вынимая из кармана нож, и лениво процедил, глядя на Игнасио:

— Иди отсюда, хаволь. Не твоего ума дело. — Затем перевёл глаза на меня, скользнул презрительным взглядом по фигуре, по рукам. — А ты? Сквернословишь… Женщина или кто? Твоё дело – молчать и стоять на коленях.

— Ты чё, охерел, падла?! — заорал вдруг Игнасио, глядя куда-то мимо меня.

Ещё до того, как он дёрнулся вперёд, моё звериное чутьё уже сработало – и на адреналине я развернулась. Сталь ножа скрежетнула о мехапротез, плечо под повязкой отозвалось болью – и выбитый клинок полетел в кусты. Зашедший ко мне со спины бородатый салафит стоял, растерянно раскрыв рот. Кинул короткий взгляд на меня, потом на приятелей – затем торопливо, боком обогнул меня и прибился к стае, что окружила беззащитную девушку. Одна из теней тут же метнулась в глубину переулка – очевидно, звать подмогу.

А там, в темноте, где Софи сжалась в комочек страха, что-то едва различимо блеснуло. Тихий, гнусный звук – рррып – рвущейся ткани. Её ткани.

— Нет! — взвизгнула Софи, раздался звонкий шлепок. — Отпусти! Не смей трогать!

Бас произнёс:

— Молчи, неверная. Ты теперь себе не принадлежишь. Ты – мальк аль-йамин. То, чем Аллах награждает правоверных!

Остальные тихо загомонили, закивали, плотоядно переглядываясь друг с другом. Они получали удовольствие, представляя себя волками, но со стороны выглядели как стая шакалов, трусливо тявкающих о «воле всевышнего» даже перед слабой, беспомощной добычей.

— Аллах видит, ты сама виновата, — блеял тот, что в вязанной шапочке, над самым её ухом. — Нечего было одеваться, как шлюха…

И я провалилась внутрь себя – во тьму. Звуки поплыли, растягиваясь, как резина, а в ушах застучал метроном сердца – бум… бум… бум… Мир сжался до туннеля, на той стороне которого билась, сжималась в комок Софи, а по стенам этого туннеля ползли пауки – чёрные, волосатые, они вновь пришли, как и тогда – под дождём, на деревянном настиле, под тяжестью чужой туши. Некогда загнанные в темноту, пауки, что плодились в болотной лихорадке Каптейна, почуяли свободу и теперь выбирались из смрадных глубин подсознания, ползли по дрожащему от перенапряжения телу, всползали по извилинам мозга, затягивая рацио липкой паутиной.

Стая хищников готовилась надругаться над одинокой жертвой…

В груди моей взорвалась сверхновая – чистая, белая ярость, сжигающая всё на пути, поднимающая вверх нечеловеческую злобу. Вспыхнуло, словно спичка, оплетённое было паутиной здание разума, кровопийцы врассыпную бросились кто куда.

И остался инстинкт. Хищник во мне.

Кулаки сжались, ненависть огненным факелом хлынула отовсюду, и в следующую секунду, не осознавая себя, я оказалась рядом с противником и нанесла удар.

Нога встретилась с челюстью, что-то оглушительно хрустнуло, и один из «праведников» полетел в темноту, через ограду. Бешеный галоп сердца, вторившая ему пульсация в ране от укуса мирметеры, вспышки ослепляющего света во тьме – и, потеряв счёт времени, я просто двигалась.

Я чувствовала не толчки, а отдачу в плечевые суставы, как от выстрелов. Каждый удар отдавался в позвоночник костяным звоном. Тело было орудием, а разум – пальцем на спусковом крючке. Напряжение в локтевых сгибах, взмахи лопаток, словно на них выросли крылья; я слышала вскрики и хруст ломающихся костей, перезвон упавшего на асфальт металла, чей-то пронзительный визг, громкий и отчаянный вой собаки в отдалении…

Через бесконечное количество секунд кровавая мгла рассеялась, ярким сиянием плазменного факела вырывая меня из забытья.

Я сидела верхом на смуглом бородатом здоровяке, вдавливая его в асфальт. Сквозь разрыв в его рукаве наружу торчала окровавленная кость, а из призмы резонатора в землю упирался белоснежный луч, расплавляя асфальт – капли жидкого битума сверкали в пламени, похожие на слёзы. Нос здоровяка был будто сорван и торчал в сторону, кровавые сопли стекали по щекам, а сам он смотрел сквозь меня полными ужаса глазами и неразборчиво бормотал что-то. То ли просил о пощаде, то ли молился всевышнему.

— Я срежу твою жалкую лицемерную голову, поганый арахнид, — прошипела я, брызнув слюной на лицо здоровяка.

Тот закрыл глаза и принялся бормотать с удвоенной силой, а сквозь рёв крови в ушах просочился голос. Тонкий, хрупкий, как первый лёд, наполненный дрожью голос Софи. Он крючком зацепился за что-то ещё живое внутри и дёрнул. Больно.

— Умоляю тебя, остановись…

Я подняла взгляд, увидела белоснежные кроссовки и загорелые лодыжки. Софи стояла вплотную, её короткая плиссированная юбочка едва покачивалась на ветру, белая кофта была надрезана, обнажая плечо. До побелевших костяшек она стискивала в ладонях крошечную сумочку на цепочке, а позади неё в ступоре стоял Игнасио, сжимая и разжимая кулаки.

Вокруг светлыми пятнами на сером асфальте лежали тела. Неподвижные. Слишком неподвижные. Шестеро. Не считая того, которого я собиралась прикончить… Мозг тупо складывал цифры. Семеро… И шлёпанцы. Сланцы нелепо валялись там и тут.

Из темноты, из глубины переулка доносился топот многочисленных ног, слышались гортанные выкрики на языке, которого я не знала. «Братья» шли на подмогу – быстрее, чем полиция. Быстрее, чем здравый смысл. Они выскочили из-за угла, увидели то, чем закончилась бойня – и остановились. Пяток бородачей перетаптывались с ноги на ногу, неуверенно переглядывались и оценивали ситуацию – им явно не хотелось оказаться на месте земляков.

А с другой стороны, у выхода из проулка постепенно собирались зеваки с телефонами. Бледные, напряжённые лица в голубоватом свете экранов. Они снимали. Снимали монстра.

— Пожалуйста, солнце моё, — пролепетала Софи. — Я не могу видеть тебя такой…

Всё вернулось обратно… Нет, оно никуда и не уходило, всегда было запрятано где-то в тёмных закоулках души – все эти чудовища, кадавры, сшитые из обрывков воспоминаний. Все эти волосатые пауки, которые лезли по бёдрам вверх, вверх, всё выше… Вечный каптейнский ливень низвергался в моей душе, и я знала – отныне так будет всегда. Разбитую вазу можно склеить, но трещины останутся навечно…

Я выключила резак, и тишина ударила по ушам. Кое-как поднялась, и тогда началось – колени заходили ходуном. Руки затряслись – не просто руки, а сервоприводы, гидравлика. Металл дрожал, как живой, воспроизводя мою внутреннюю бурю, и это было страшнее всего. Я уже не контролировала даже своё железо.

— Прости меня, — пробормотала я. — Кажется, меня догнало прошлое…

Я сделала шаг навстречу Софи, и та инстинктивно отшатнулась. Её большие глаза блестели на бледном лице. Я видела в них не благодарность, а животный ужас – тот самый, что был в глазах Слесаря. Тот, что источали глаза ребёнка в квартире Рефата.

Я рванулась вперёд, прежде чем она опомнилась, обняла, вжала в себя. Её тело было будто деревянным – она не обнимала в ответ. Как и я, она мелко дрожала – такая маленькая и беззащитная, словно потерявшийся ребёнок. Всё было позади, но она тряслась в моих руках, как загнанная в угол мышь.

— Всё позади, всё уже закончилось, — лепетала я.

— Ничего не закончилось… — прошептала Софи. — Я боюсь тебя.

Слова ударили не в уши, а в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких одним коротким, беззвучным выдохом, и весь мир сузился до трёх слов.

«Она боится меня. Неужели это конец всему? Неужели это то, чего я так боялась все эти дни?!» Эти три слова обжигали, разбивая вдребезги хрупкий мирок, построенный на взаимном спасении. «Я снова одна», — пронеслась мысль по телу ледяной волной. — «Одна. Даже если Софи рядом».

И в эту секунду мир взвыл. Собачий вой – десятки глоток, сотни глоток, взрезавших ночную тишину. Он поднимался из дворов, сочился из окон, катился по улицам – единый, пронзительный, полный нечеловеческого предчувствия беды, заставляющий и зевак, и «праведников» оглядываться по сторонам…