Погоня за Судьбой

Софи вскочила, с грохотом уронив стул на деревянный пол, и, всхлипывая, выбежала вон из гостиной. Я не знала, куда себя деть, мне было страшно неловко, и я боялась даже пошевелиться. Захотелось сжаться в точку и исчезнуть из этого мира. Генерал Толедо тем временем слишком точно, слишком тихо взял бутылку, налил себе третий бокал, вышел из-за стола и скрылся на тёмной террасе, хлопнув дверью.

— Что же это такое, — горестно протянула Изабелла. — Мой бедный-бедный муж… Он так переживает за неё, места себе не находит. Он ведь думал, что его сын продолжит семейные традиции, но Игнасио служба оказалась совсем неинтересна. Софи стала лучиком света в тёмном царстве, но вот ведь как получилось…

Я молчала. Что можно сказать? «Извините, что я живой воплощённый кошмар вашей дочери»? Правда осталась на террасе с бутылкой, а я сидела в её доме, чувствуя себя троянским конём.

Я посидела ещё немного, пригвождённая к стулу стыдом и виной. Потом заставила себя встать. Ноги были ватными. Каждый шаг к террасе был преодолением. Я открыла дверь – не на улицу, а в эпицентр его боли.

Генерал стоял ко мне спиной, окаменевший. Он смотрел не на склон – он смотрел в ту пропасть, где суша срывалась в чёрную воду. Метафора его отцовства – край, за которым контроль заканчивается. На горизонте, прикрывая собой море, недвижимо стояли огромные сизые стены кучевых облаков.

Я подошла ближе, но не на шаг – на полшага. Я готова была взять на себя всё. Готова к тому, что он прогонит меня, накричит или ударит – мне даже хотелось этого, ведь каждый его удар или злое слово не достигнут Софи, обойдут её стороной. Однако, генерал молча стоял, словно не замечая меня – вторые сутки он носил в себе эту горечь, с которой никак не мог смириться.

— В ваших словах есть доля правды, — сказала я. Голос был чужой, ровный, будто кто-то толкнул меня в спину и заставил говорить. — Она действительно ушла ради меня, так что это я во всём виновата.

«Но не в том, что вы думаете. В том, что не смогла умереть вовремя, и теперь мне приходится жить чужой жизнью».

Он не повернулся. Смотрел вдаль, где скала обрывалась в воду, как будто сама земля устала держать этот город и решила свалить его в море.

— Я положил столько сил… — Северино Толедо тяжело вздохнул. — Годы. Нервы. Чтобы проложить ей ровную дорогу. А она… берёт и сворачивает в канаву. И выбирает… это.

«Это». Я услышала, как звучит это слово в его горле – будто камень, который он не может ни выплюнуть, ни проглотить.

— Вы не сможете прожить за неё, — сказала я. — А если попытаетесь, это будет ваша жизнь, прожитая впустую. Страх – плохой поводырь. Он ведёт только в тупик…

— Они совершают ошибки, — горестно прорычал он. — У них нет того опыта, что есть у старших. Мы даём его, преподносим на блюдечке с голубой каёмочкой, но они отказываются его перенимать, выбрасывают на помойку!

— А что может быть доходчивее собственного ожога? Я вот обожглась. И всё равно тянусь к огню, потому что мне холодно.

— Я не знаю… Я не знаю, кто ты, и знать не хочу. Я лишь хочу быть уверенным, что с моей дочерью всё будет хорошо. Но я не могу быть в этом уверен.

Пауза. В ней пахло солью и старым вином. Офицер отпил из бокала, поставил его на парапет и понурил голову, а не могла найти правильных слов – они все казались мне неподходящими.

— Знаете, — выдавила я, и слова жгли горло. — У меня не осталось вообще ничего. Кроме неё. — Плечи его, бывшие каменной глыбой, дрогнули. Всего на миг – будто в них прошла трещина. — И я принимаю её всю. Потому что другой… не будет. Ни у меня. Ни у вас.

Он взглянул на меня потухшим взором.

— И отца у неё не будет другого, — закончила я. — Только вы.

Генерал вновь уставился вдаль и сказал:

— И ей, и тебе нужен мужчина, потому что без мужчины женщина перестаёт дарить жизнь.

— Мы и не собирались дарить жизнь, — сорвалось у меня, и от этих слов в горле встал ком. «Мы собираемся её отнимать», — думала я. — «У тех, кто её не заслуживает. Что бы ни было между нами, оно не для созидания, а для войны. Не родник, а дренажная труба, которая отводит яд, чтобы мы не отравились им изнутри».

Он не обернулся, но я чувствовала, как он слушает. Пытается услышать невысказанное.

— Я не испытываю иллюзий, — призналась я – в первую очередь самой себе. — Наверное, нас с ней занесло, но это не путь. Это не любовь, о которой поют. Это плот, на который мы успели вылезти, пока не утонули окончательно. А у дружбы… вообще много общего с любовью…

«И я даже не знаю, куда этот плот плывёт, но если слезу – то пойду на дно», — подумала я. — «А она? Софи? У неё есть берег, к которому можно вернуться. А у меня – только глубина».

Я продолжала:

— В моей жизни был человек, которого я искренне любила, но он погиб у меня на глазах. А потом погиб ещё один. А ещё один – перед этим… В тот час мне нужна была рука. Не сердце, не судьба там какая-то. Просто рука, которая не отпустит. Софи протянула её, а я не могла не взять… Просто мы связаны не любовью или романтикой… Мы связаны шрамами.

Больше нечего было добавить. Я молчала, потому что дальше было только молчание. Молчал и офицер. Подождав с полминуты, я развернулась и открыла дверь, чтобы вернуться в дом. На пороге террасы я услышала тихо, будто не мне, а морю:

— Береги её.

Слова пришли тихо, сухо, без эмоций. Они были не просьбой, а постановкой задачи. «Береги её». Он будто отдал распоряжение дежурному по караулу, от которого зависит её, а значит – и вся его жизнь.

— Я сделаю всё, что от меня зависит, — пообещала я и тихо вошла в помещение, прикрыв за собой дверь.

Несостоявшийся ужин подошёл к концу, Изабелла шумела водой на кухне, а мне не хотелось бродить по дому в поисках Софи, поэтому я решила выйти на улицу и подождать на свежем воздухе.

Задумчиво уставившись в брусчатку, я отмеряла шаги возле белого кабриолета, а луна кидала на землю свой мертвенный свет, вытягивая и размазывая по асфальту мою худенькую тень. Тень телохранителя. Тень плотника, который не умеет строить дома – только плотики. Тень, которую завтра смоет солнце…

Я не знала, сколько прошло времени, но наконец замок щёлкнул, входная дверь открылась, и на пороге появились Изабелла с дочерью. Обнявшись, они тихо расстались, и Софи направилась в мою сторону. Сделав несколько шагов ей навстречу, я стиснула и прижала её покрепче к себе, она зарылась лицом в мои волосы.

— Софи, твой отец – хороший человек, — сказала я, поглаживая её по спине. — Он всё понимает правильно.

— Я очень на это надеюсь.

— Едем домой? — предложила я.

— Поехали, — согласилась Софи, отстраняясь от меня. — Нам предстоит много работы.

— Какой ещё работы? Неужели мы не домой?

Софи обогнула кабриолет, открыла дверь и прыгнула за руль. Сунув руку в вырез кофточки, вынула уже знакомый пурпурный компакт-кристалл на цепочке.

— Я вытащила расшифрованные данные, — объявила она. — Теперь надо разобраться, что там такое, и как мы сможем это использовать.

Я смотрела на неё, на этот кристалл, и он сверкал, как ледяная слеза. «А её слёзы?» — билось в висках. — «Настоящие?» Сердце кричало «да», но чёрный, выжженный опыт шептал: «Слёзы – лучшая маскировка». Дорожки от слёз на щеках были самыми настоящими, но что, если всё это было частью спектакля, чтобы выкрасть данные?

В её глазах сейчас читалась усталая решимость – упрямая, неподдельная. Одно не отменяло другое, в этом была Софи – и в этом был весь ужас. Теперь я панически боялась усомниться. Что, если маяк, гроза, слово «навсегда» – всё это было декорациями? Жутче всего было то, что ответ уже не имел значения. Даже если это ложь – я буду дышать ею, как кислородом в подводной лодке, потому что без него – смерть.